Рассказы о пилоте Пирксе. Непобедимый

Почему он до сих пор не сделал того, что было его неукоснительным долгом? Почему, заметив пятнышко, не вызвал немедленно Базу и не доложил о нем?

Потому что стыдился. Уилмер и Томас, наверное, тоже. Можно представить себе, какой хохот поднялся бы в радиорубке. Светлячок! Белый светлячок, который сперва удирает от ракеты, а потом за ней гонится! Вот уж действительно! Да ты ущипни себя и проснись, ответили бы ему.

Теперь ему было все равно. Он еще раз взглянул на экран и сказал:

– АМУ-111 Патрульной Службы вызывает Базу…

То есть хотел сказать.

Но не смог. Вместо голоса – какое-то невнятное бормотание. Он напряг все силы – изо рта вырвался рев. Тогда-то – только тогда – его взгляд соскользнул с экрана и упал на зеркало. Перед ним, в кресле пилота, в круглом желтом шлеме сидело чудовище.

У чудовища были огромные, набрякшие, выпученные глаза, полные смертельного ужаса, лягушачий рот, растянутый и как будто разорванный по уголкам – между губами болтался темный язык. Вместо шеи – какие-то струны, беспрерывно дрожавшие, нижняя челюсть утопала в них; и это страшилище с серым, стремительно распухшим лицом ревело.

Он пытался закрыть глаза – и не мог. Хотел опять посмотреть на экран – не мог. Чудовище, прикованное к креслу, содрогалось все яростнее, словно пробуя разорвать ремни. Пиркс смотрел на него, и это было все, что он мог еще сделать. Сам он не чувствовал ничего, никаких конвульсий. Чувствовал только, что задыхается – не может вдохнуть.

Где-то совсем рядом он слышал нестерпимый скрежет зубов.

Он уже окончательно перестал быть Пирксом, ничего не помнил, не было у него ни тела, ни рук – только нога, выжимавшая тормоз. Да еще зрение, мутневшее все сильнее. Перед глазами роились маленькие белые пятнышки. Он пошевелил ногой. Нога тоже подрагивала. Он поднял ее. Чудовище в зеркале было пепельно-серым – пена стекала с губ. Глаза совершенно вылезли из орбит. Оно билось в конвульсиях.

Тогда он сделал последнее, что еще мог. Выбросил ногу вверх и что было сил ударил себя коленом в лицо.

Ужасная, сверлящая боль в разбитых губах, кровь брызнула на подбородок, он ослеп.

– А-а-а-а… – стонал он. – А-а-а-а…

Это был его голос.

Боль куда-то пропала, он опять ничего не чувствовал. Что это? Где он? Его не было нигде. Не было ничего…

Он долбил, уродовал коленом лицо, визжа как помешанный, – но рев прекратился. Он услышал свой собственный, рыдающий, захлебывающийся кровью крик.

У него уже были руки.