Дуракам всегда везёт

Но жить охота, мля! А вам?

Снова высунулся Геннадий, второй пилот и закричал так, будто орёт он в последний раз и больше не будет, потому, что ему запретил командир.

– Я вам что, радиоприёмник, по пять раз на день одни и те же последние известия вдалбливать в ваши крестьянские головы?! Повторяю, мать вашу-автомать! Самолёты «АН-2» не падают!!! Не раз-би-ва-ют-ся, бляха-матрёха!! Ну, не придумал конструктор Антонов сделать так, чтобы они стукались об землю! Не смог! Хотя – гениальный человек! Но не вышло у него.

Не падают эти самолёты, хоть всё с них открути! Четыре крыла настроены на планирование. Не упадём. Сядем скоро. Всем приказываю: остыли, успокоились и равномерно дышим носом. Понятно? Выполнять, мля!!!

Но запсиховать-то куда легче, чем возвратиться к покою и смирению души. Стали пассажиры по одному пытаться, но выходило плохо и не у всех. Самолёт уже ровно летел, хотя его крепко покачивало. И мотор уже вовсе не надрывался, а тарахтел мягко, посвистывая скидывающим с себя ветер пропеллером.

Вдруг кто-нибудь отрывался от скамьи дюралюминиевой, покрытой мягким войлоком и уносился в кабину пилотов.

– Щас я поубиваю вас обоих, козлы в форме! – визжал смелый мужик угрожающе. – Вот этим пудовым кулаком раздвою напополам бестолковки ваши и руки выдерну! Мне пятьдесят два года, я только жить начал по уму! Я в ентом годе дом новый построил и мотоцикл купил! А раз летать не умеете, то и жить вам впустую нехрен!

Мужика втроём за штанины стягивали в салон менее нервные и били по морде с укоризной:

– Тебя, мытаря вшивого, кто в самолёт на аркане тащил против воли, какой у тебя и не было сроду!? Ну-ка сиди ровно, как вроде тебя на паспорт фотографируют.

А то обмотаем вот этим канатом и на три узла завяжем. И вот хрен кто потом распутает. Будешь в таком гадском виде спать с женой в своём новом доме, осёл!

Аэроплан в это время снизился почти до земли. Ну, может, метра три было до снега. Так Лёха определил, разглядывая степь в иллюминатор.

Малович поднялся и пошел к лётчикам, заткнув уши пальцами, чтобы не слышать стонущих голосов тёток, дружно и протяжно певших скорее всего священную литургическую «Херувимскую песнь», которая по задумке должна была поднять все силы божественные и не дать помереть так неразумно, хряпнувшись внутри металлической бочки о грешну землю.

Метра три было до кабины. Но пройти их оказалось сложнее, чем выучить, например, наизусть пушкинского «Евгения Онегина».