Дуракам всегда везёт

На полу сплелись телами в тулупах те, кто верил, что самолёт не рухнет и все попадут не в рай, а туда, куда летели. Они ухитрились оказаться сверху и наотмашь колотили трёх таких же, в тулупах и валенках, которые материли лётчиков, всю авиацию и Советский Союз, разрешивший возить по небу честной народ на таких древних, чуть дышащих самолётах, которых во всем мире давным-давно уже распилили на мелкие части и закопали в пустынях. Только дед в пальто с каракулем сидел спокойно, как дома за обеденным столом и хлебал из горла поллитровой бутылки самогон.

Вёз, наверное, родственникам.

Из кабины Лёха увидел город. Лететь до него оставалось минут пятнадцать, не больше. Он стоял за спинами у пилотов и очень удивлённо разглядывал улетающую с сумасшедшей скоростью под днище аэроплана степь. Когда летишь высоко, земля внизу замедляет вращение и мимо какого-нибудь полевого стана, где три вагончика и пара лент транспортёров, проползаешь ты в воздухе как детский «змей летучий» на длинной нитке.

– А чего так снизились-то? – поинтересовался Малович.

 – Метра три до земли, да?

– Мы же по ветру идём. То ли ветер нам вдогонку, то ли мы за ним угнаться не можем, – крикнул Сергей Михайлович, командир. – Со ста метров можно клюнуть носом, если ветер нагнёт. Тогда из пике не выскочим. А три метра – фигня. Даже если придавит, то мы ведь на лыжах. Они амортизируют. Снег глубокий. Покатимся, движок вырубим и остановимся. Позжее дорулим до

стоянки своей. А что в салоне, дерутся вроде?

– Ну, – сказал Малович. – Уверенные в том, что сядем нормально, клёво гасят провокаторов, которые заставляют всех пойти в кабину и вас придушить.

Поскольку, мол, всё равно подыхать, а виноваты вы, лётчики. А раз уж точно грохнемся все, то какая разница – сейчас или через полчаса. И греха у нас, мёртвых, на душе не будет. Так они обосновывают.

– Блин! – засмеялся в голос Геннадий с правого кресла. – Вот за пятнадцать лет ни одного полёта не было, чтобы хоть одного психа в салон не занесла нелёгкая. На меня и с ножом один притырок кидался.

Качало самолёт тогда сильно. Гроза справа шла. Ям много было.

– А помнишь, Ген, в меня бутылку полную пульнул грузин из Кайдуруна, строитель? – вспомнил командир. – Тогда летом летели. Жарко было внизу. А у нас эшелон – километр. А верхний воздух с нижним мешается и на тебе, летун, турбулентность да триммер на все закрылки. Швыряло вниз метров на сто. Вот он на грузинском помолился, а мне крикнул, что он сам получше летает. Чачи выпил много, видать.