Принимая во внимание

Особенно о том, как бульдозерами разметали маленькую площадку, возле Манежа, на которой молодые, малоизвестные художники и скульпторы выставили свои творения. Особенно жарко это событие обговаривалось в студенческих общагах. Болтали о многом, но толком никто ничего не знал. Думаю, слухов было больше, чем того выставка заслуживала. Но сам факт…. И ещё, среди нашей братии, гуляло странное имя «Эрнст Неизвестный». Бродило, словно молодое вино, в умах моих одногруппников.

Вот так мы познакомились. Дядя Саша, как я теперь называю Александра Олеговича, оказался прав.

С Мишкой мы сдружились. Возраст Александра Олеговича, и Мишкины «закиды» мне помехой не стали. Сжились. Правда, с тех пор Мишка меня иначе, как «Бульдозером», ни кличет. Да и бог с ним.

Почему я решил описать в дневнике именно сегодняшний день, а не вчерашний? Или, к примеру, позавчерашний? Не знаю. Просто настроение сегодня было какое-то необычное.

Хотя, нет. Причина в ином.

Сегодня мы, нашей маленькой, мужской компанией, ходили в баню.

Решили попариться. После, выпили по две кружки «Жигулёвского». Настроение приподнялось. Особенно, у Мишки. А Александр Олегович, когда возвращались домой, вдруг принялся читать стихи. Как он выразился: «вирши его младости».

Синь льда, блеск солнца, свежесть снега,

Куёт морозный воздух сталь,

От санок радостного бега

В душе крутится чувств спираль.

Так хорошо! Река – как чудо!

В душе поёт весенний хор:

Аквамариновую груду

Разрубит солнечный топор.

Пока же шестик беспощадный

Лёд режет, точно каравай,

Глотая резкий воздух жадно

Китаец мчит «тяни – толкай».

– А что такое, «тяни-толкай»? – поинтересовался Мишка.

Дядя Саша ответил, что не знает. А меня заинтересовало другое.

– А чьи стихи? – воскресный день близился к вечеру, похолодало. Пиво слегка дурманило голову. Стихи казались некоей туманной реальностью.

– Не помню. Одного из наших доморощенных, амурских поэтов, то ли тридцатых годов, то ли сороковых.

 – Дядя Саша с деланной искренностью выдохнул последние слова, но я то знал, он сказал неправду. Потому, как эти строки мне довелось слышать раньше, в Москве. Из уст папы. И, как я помнил, они принадлежали не амурскому поэту. А харбинскому. Дядя Саша преподавал литературу, и такие мелочи, как имя поэта, чьи строки ему так нравились, должен был помнить.

Сначала меня охватила обида от того, что он от меня что-то скрывает.