Потому что (не) люблю…

Медленно повёл по её руке – до кисти и обратно. Спит или нет?

Пальцами под волосы, по шее, по спине. Поддел эту чёртову дразнящую лямочку, сдвинул… И, не сдержавшись, припал губами к основанию шеи. Аромат любимой женщины – уже не духи, а она сама, её кожа, тепло, характер, нежность и острота – ударили в голову, зарождая бурю. Зарылся лицом в волосы, рукой – по изгибу талии, покрывало в кулак – и к чёртовой матери… Ладонью по бедру, под шёлк сорочки…

Маринка вздрогнула, выдавая себя. Не спит. Тем лучше!

Поцелуями по спине, пальцами под трусики – мимолётно, и снова по бедру – с нажимом, до дрожи дурея от голода и желания.

Бёдра на внутренней поверхности, там, где ноги сомкнуты с уже заметным, неслучайным сопротивлением, теплые, манящие. Ладонью, с усилием, между ними – а в памяти всплывает запах и вкус, нежная влажность и…

Маринка забилась, пытаясь сбросить мою руку.

– Не надо. Я не хочу!

А я сгрёб её поперёк живота, рванул на себя, навалился. Слышал я уже всё это. Не хочу, голова болит, настроения нет… И, самое козырное: «Я не резиновая Зина, чтобы терпеть без желания»  Терпеть, видите ли! Всё это, вкупе с её отстранённой холодностью, пугало, бесило, обижало, выбивало из колеи… Но сегодня в клубе я вдруг снова увидел свою Маринку.

Ту самую, настоящую, словно выглянувшую из норки. И я, чёрт возьми, разозлился!

Сначала она слабо сопротивлялась, но я не сдавался – зацеловывал, пьянея от вкуса её губ, прогибая её настойчивой нежностью, тычась стояком куда-то в её бедро, пытаясь протиснуть колено между судорожно сведёнными ногами, выглаживая ладонями каждый изгиб такого любимого, такого желанного тела… И Маринка сдалась, перестала пихаться.

Я возликовал… и в этот миг почувствовал на губах слёзы. Её слёзы.

Замер. Отпрянул. И она тут же сжалась в комок, потянула на себя покрывало.

– В чём дело? – в злом отчаянии зарычал я. – Ну что опять не так?

Она молчит.

– В чём дело, ты можешь сказать по-человечески?! – уже почти в голос, почти крича.

Но она молчит и дрожит.

Рыкнув, отшвырнул подушку и вскочил. Бестолково постоял возле кровати ещё пару мгновений и позорно ретировался из комнаты.

Сначала курил одну за другой на балконе, пытаясь собрать мысли в кучу. О сне больше нечего было и думать, ложиться теперь – лишь зря потратить время. Набрал хлопчика из службы безопасности, который остался «высиживать» ту дуру с гвоздём.

– Толь, ну чего там?

– Глухарь. Она если что и говорит, то только язвит и матерится.