Кровавое приданое

При каждом вдохе я слышала тошнотворный булькающий звук.

Наверное, жидкость в легких. Кровь.

– Боже, – прохрипела я, выдавливая из себя скупые слова. – Спаси меня. Прошу.

Я зажмурила глаза, и из них потекли слезы. Ты склонился, поцеловал мои веки, одно за другим.

– Я не могу спасти тебя, Констанца, – прошептал ты. – Но могу помочь.

– Прошу.

Что еще мне было сказать? Я не знала, о чем прошу, лишь умоляла не бросать меня одну в грязи, не дать мне утонуть в собственной крови. Оставил бы ты меня там, откажи я тебе? Или на мне уже стояла твоя метка и мое согласие было лишь небольшой формальностью?

Ты откинул в сторону мои мокрые волосы и обнажил белую шею.

– Будет больно, – пробормотал ты, выводя губами слова у меня на горле.

Я слепо вцепилась в тебя. Сердце бешено колотилось в груди, а мир в уголках глаз расплывался. Я ухватилась за первое, что нащупала: за твое предплечье. На твоем лице промелькнул испуг, но я крепко прижалась к тебе, притягивая ближе. Я не знала, что ты мне предлагаешь; знала лишь, что мысль, будто ты меня бросишь, приводила меня в ужас.

Ты вгляделся в мое лицо, будто только что меня впервые увидел.

– Такая сильная, – сказал ты, наклонив голову и рассматривая меня так, как смотрел бы ювелир на идеально ограненный бриллиант. – Держись крепче, Констанца. Если ты выживешь, то тебя больше никогда не коснется жало смерти.

Ты прижался ртом к моему горлу. Я почувствовала два укола – и жгучую боль, которая разлилась по шее и плечу. Я извивалась в твоих руках, но они были сильны и прижимали мои плечи к земле, будто тисками.

Мне не найти слов, чтобы описать, как мы черпаем силу из вен живых. Но я знала, что со мной происходит нечто невыразимо ужасное, нечто, что не могло произойти под неумолимым солнечным светом. У меня в голове промелькнул отрывок одной из бабушкиных историй.

Им, мороям, неведомо сострадание. Они знают лишь голод.

Я никогда не верила ее рассказам о мертвецах, выползавших из-под земли, чтобы напиться крови живых.

До этого момента. В легких не осталось воздуха для крика. Моим единственным знаком протеста стали тихие слезы, текущие по щекам. Мое тело содрогалось в невыносимой агонии, пока ты пил меня всласть.

Горячая, будто наковальня кузнеца, боль пронзала мои вены до кончиков пальцев рук и ног. Ты подтолкнул меня к краю смерти, но не позволил соскользнуть вниз. Медленно, очень медленно выпивая меня досуха со сдержанностью, которой учатся не одно столетие.