Н.

Шестьсот четыре факта учета счета, восемьсот семьдесят восемь – контакта и две тысячи двести сорок шесть – размещения. Обратите внимание, только четные числа. В сумме – три тысячи семьсот двадцать восемь. А если сложить отдельные составляющие этого числа – 3-7-2-8, – получится двадцать. Тоже четное и хорошее число. – Кивнув, словно в подтверждение, продолжает: – Разделите три тысячи семьсот двадцать восемь на два, и получите тысячу восемьсот шестьдесят четыре. Если сложить 1-8-6-4 получается девятнадцать, очень сильное нечетное число.

Сильное и злое.

Вижу, как он дрожит.

– Вы, наверное, очень устали, – говорю.

Он не говорит ни слова, даже не кивает, хотя ответ я все-таки получаю. Слезы текут по щекам к ушам. Мне печально добавлять груза на его плечи, однако не могу не признать: если мы сейчас же не начнем работу и не перестанем «придуриваться», как выражается «Сестра Шейла», моя сестренка, он вообще не сможет работать. Я уже вижу, насколько он сдал внешне – рубашка помята, побрит неаккуратно, стрижку надо бы освежить.

Знаю, если спросить о нем коллег по работе, увидишь, как они воровато и многозначительно переглядываются. Его таблицы – по-своему произведения искусства, только вот сил у их творца совсем не осталось. Ясное дело, у нас не осталось выбора, кроме как побыстрее добраться до сути дела, иначе ни флуоксетина, ни пароксетина, ничего другого ему не видать.

Спрашиваю, не расскажет ли он мне, что же такого случилось в августе прошлого года.

– Расскажу, я за этим сюда и пришел. – Он набирает салфеток из Бесконечного Запаса и вытирает щеки. Устало спрашивает: – А вот готовы ли вы выслушать, доктор?

В жизни не слышал такого вопроса от пациента. И такого вынужденного, снисходительного сочувствия в голосе никогда не слышал. Готов, говорю, начинайте. Помочь ему – моя работа. Чтобы я с ней справился, Н. должен захотеть помочь себе сам.

– Даже если вы заболеете, как и я? Помните, это не исключено. Мне уже не помочь, хотя надеюсь, что еще не докатился до состояния полной паники, чтобы захотеть утащить с собой того, кто меня спасает.

– Боюсь, я вас не полностью понимаю, – говорю я.

– Раз я здесь, вся эта гадость может обернуться лишь плодом моего воображения. – Н. стучит костяшками пальцев по виску, словно я могу не понять, где хранятся плоды его воображения. – А что, если нет? Я ведь точно не знаю. Тогда мне уже не помочь, вот что я имею в виду.