Тьма, – и больше ничего (сборник)

Есть мнение, что любящие глаза слепы, но это аксиома дураков. Иногда они видят слишком многое.

Я занялся прополкой огорода (выполол больше гороха, чем сорняков), потом сидел на крыльце, курил трубку, ждал возвращения Генри. Он вернулся перед самым восходом луны. Шел, наклонив голову, ссутулившись, не шел – а тащился. Не понравился мне такой его вид, но все же я испытал облегчение. Если бы он поделился своим секретом или хотя бы чуть приоткрыл его, то так не шел бы. Если бы он поделился своим секретом, он вообще мог не вернуться.

– Ты обо всем рассказал, как мы решили? – спросил я, когда сын сел.

– Как ты решил. Да.

– И она пообещала не говорить родителям?

– Да.

– Но она скажет?

Он вздохнул:

– Скорее всего. Она любит родителей, а они любят ее. Полагаю, они увидят что-то в ее лице и вытянут из нее все. А если они не вытянут, она расскажет шерифу, если он сочтет необходимым поговорить с кем-то из ее семьи.

– Лестер за этим проследит. Будет давить на шерифа, потому что его боссы в Омахе будут давить на него.

Он будет гнать волну, и непонятно, когда все закончится.

– Не следовало нам этого делать. – Генри задумался, потом повторил эти слова яростным шепотом.

Я промолчал. Какое-то время и он не произносил ни слова. Мы оба наблюдали, как луна, красная и большущая, поднимается над кукурузой.

– Папка? Можно мне выпить стакан пива?

Я взглянул на Генри, и удивленный, и нет. Прошел в дом, налил нам по стакану пива. Один дал ему со словами:

– Ничего такого ни завтра, ни послезавтра, ни днем позже, понял?

– Понял.

 – Он отпил глоток, скривился, отпил снова. – Не нравится мне лгать Шеннон. Так все грязно…

– Грязь отмывается.

– Только не эта. – Вновь глоток. Уже без гримасы.

Через какое-то время, когда луна сменила цвет на серебряный, я пошел в туалет, а потом послушал, как кукуруза и ночной ветер обмениваются друг с другом древними секретами земли. Когда я вернулся на крыльцо, Генри там не было. Его недопитый стакан стоял на парапете у лестницы.

Потом я услышал его голос, доносящийся из амбара:

– Тихо, моя хорошая. Тихо.

Я пошел посмотреть. Он обнимал шею Эльпис и гладил ее. Думаю, он плакал. Какое-то время я постоял там, но ничего не сказал. Вернулся в дом, разделся, лег на кровать, на которой перерезал горло жене. Прошло немало времени, прежде чем я заснул. И если вы не поняли почему – не поняли всех причин, – тогда читать дальше совершенно незачем.