Тьма, – и больше ничего (сборник)

Я дал всем нашим коровам имена второстепенных греческих богинь, но с Эльпис[6 - Эльпис – греческая богиня надежды.] то ли ошибся в выборе, то ли дал это имя в шутку. На случай если вы не помните, как зло пришло в наш грустный старый мир, позвольте освежить вашу память: все плохое вырвалось наружу, когда Пандора, уступив своему любопытству, открыла сосуд, оставленный ей на хранение. А когда Пандоре хватило ума вновь закрыть сосуд, на дне осталась только Эльпис, богиня надежды. Но летом 1922 года для нашей Эльпис никакой надежды не осталось.

Старая, с дурным характером, она уже давала мало молока, и мы не пытались взять ту малость, которую она еще могла дать, – как только ты садился рядом с ней на табуретку, она начинала лягаться. Нам следовало еще в прошлом году пустить Эльпис на мясо, но меня возмутила цена, которую потребовал Харлан Коттери за ее забой, а сам я умел забивать только свиней… думаю, что теперь вы, Читатель, поймете меня лучше.

«И мясо у нее жесткое, – указывала Арлетт (почему-то она благоволила к Эльпис, возможно, по той причине, что никогда ее не доила).

 – Лучше ее оставить в покое». Но теперь появился способ толково использовать Эльпис, – сбросить в колодец, как вы понимаете, – и это могло принести большую пользу, чем килограммы жилистого мяса.

Через два дня после визита Лестера мы с сыном продели веревку через кольцо в носу Эльпис и вывели ее из амбара. На полпути к колодцу Генри остановился. Его глаза заблестели от ужаса.

– Папка! Я ее чую!

– Тогда иди в дом и возьми ватные шарики для носа. С ее туалетного столика.

И хотя сын опустил голову, я заметил его взгляд, брошенный на меня исподтишка. Это твоя вина, говорил взгляд. Целиком твоя вина, потому что ты не хотел уезжать.

Тем не менее я не сомневался, что Генри поможет мне довести до конца намеченное. Что бы он обо мне ни думал, неподалеку жила некая девушка, и он не хотел, чтобы она узнала о содеянном им. Я его к этому принуждал, но она этого никогда бы не поняла.

Мы подвели Эльпис к крышке колодца, и она – вполне закономерно – встала как вкопанная. Мы обошли крышку с другой стороны и в четыре руки потянули корову на гнилое дерево. Крышка, треснув под ее весом, продавилась… но все еще держалась. Старая корова, показывая нам зеленовато-желтые сточенные зубы, стояла на ней, наклонив голову, и казалась такой же глупой и упрямой, как и всегда.

– Что теперь? – спросил Генри.