Песнь Сюзанны

Я думал, он исчезнет, этот прекрасный звук, когда началось строительство, но он никуда не делся.

Он пересек мостовую, ступил на тротуар. И продолжил путь по Второй авеню. Труди осталась на месте, погруженная в свои мысли. «Я думал, он исчезнет, но он никуда не делся».

– Как такое могло быть? – спросила она и повернулась лицом к Хаммаршельд-Плаза-2. «Черной башне». Теперь, когда она сосредоточилась на гудении, оно только усилилось. И стало еще сладостней. Она слышала не один голос – много.

Будто пел целый хор. А потом все пропало. Исчезло так же внезапно, как появилась черная женщина.

«Нет, все не так, – подумала Труди. – Я просто потеряла способность слышать его, больше ничего. Если я простою здесь достаточно долго, готова спорить, оно вернется. Господи, бред какой-то. Я рехнулась».

Она в это верила? По правде говоря, нет. Как-то сразу мир для нее истончился, от его реальности осталось совсем ничего, в значительной мере она превратилась в эфемерность.

Но никогда в жизни Труди не ощущала себя более практичной, более здравомыслящей. А еще она чувствовала слабость в коленях, жжение в животе и понимала, что вот-вот может грохнуться в обморок.

4

На другой стороне Второй авеню находился маленький скверик. Его украшал фонтан и скульптура черепахи, панцирь которой влажно блестел от брызг. Фонтаны и скульптуры Труди совершенно не волновали, но в скверике она увидела скамью.

Когда опять загорелась белая табличка ИДИТЕ, Труди поплелась через Вторую авеню – прямо-таки восьмидесятитрехлетняя старуха, а не тридцативосьмилетняя женщина в расцвете сил – добралась до скамьи, села.

Начала медленно, глубоко дышать, и где-то минуты через три ее самочувствие определенно улучшилось.

Рядом со скамьей стояла урна с надписью печатными буквами ДЕРЖИТЕ МУСОР В ПОЛОЖЕННОМ ЕМУ МЕСТЕ. Ниже кто-то напылил из баллончика розовой краской: Смотри – ЧЕРЕПАХА, панцирь горой. Труди, конечно, обратила внимание на черепаху, но размерами последняя не поражала: скульптура была скромненькой.

Заметила она и кое-что еще: экземпляр «Нью-Йорк таймс», скрученный так, как она всегда скручивала свой, если не хотела сразу выбрасывать и имела при себе пакет, куда могла положить. Разумеется, вечером как этого, так и любого другого дня по Манхэттену мог валяться как минимум миллион экземпляров «Нью-Йорк таймс», но этот покупала она.