Увеличение

Нам тоже ничего не оставалось, кроме как смиренно ждать и гадать, что это была за чистка, о которой нам еще не поведали, но которую считали достаточным основанием для ожидания.

Я и Ленни голодны не были. Есть некая грань между голодом и просто желанием поесть. Так вот, есть мы хотели, но голодны не были. Употребленная совсем недавно еда еще давала энергию, и мы были полны сил, в отличие от тех, что стояли в очереди за нами – они были бледнее обычного, и их туловище сотрясала мелкая дрожь.

Никто не толкался.

С каждым шагом еда становилась все ближе к нам, и рот все сильнее наполнялся слюной.

Как только мы оказались на расстоянии вытянутой руки от тех рабочих, что отмеряли порцию на одного и вручали ее каждому подошедшему, кто-то узнал нас.

– Алибастер и Идиоллений пятый… – задумчиво протянул он, – Вас же кормили после занятий.

Все ахнули. Казалось, даже толпа сгрудилась – все хотели посмотреть на нас, как на величайших преступников в мире. Причем, несмотря на укоряющие взгляды, никто не произнес ни слова.

Кормильцы продолжали свою работу как заведенные и, отвесив нужное количество, протянули сахар женщине в длинной юбке, стоящей впереди нас. Мы были следующими.

– Они еще дети, Найсеер, – вздохнув, оправдал их сгорбленный господин, помахивая вымышленной шляпой, – наверное, они пока не знают наших правил.

Най пожал плечами – он был либо настолько добр, либо так хорошо притворялся.

– Так мы им им поясним, – послышался скрипучий голос с самого конца очереди, – мы кормим каждого.

От голода не умирает никто. Но и позволять съедать лишнего мы не можем. Сэр Коррингтен и его команда работают на износ, чтобы хватало всем. Раз вас уже кормили, то теперь вы либо сами добываете пропитание, либо не объедаете других. Делайте свою работу и ждите, когда вам действительно будет нужна еда!

– Замолкни, Уоррингтон! – наконец подал голос раздающий и протянул сахар мне. – Они не правы, но и ты не имеешь право обвинять кого бы то ни было.

Очередь молчала, ожидая, как я.

Задумавшись я глядел на протянутый мне сахар и понимал, что его вкус перестал для меня быть притягательным. А окружающие меня разонравились мне еще больше. Справедливые и стабильные, как оскомина на языке. Меня затошнило.

– Пошли отсюда, – буркнул я Ленни и, пробираясь назад, больше не смотрел на замерших рабочих, тех, кто явно действительно нуждался в этой пище, как сказал честный старик сзади. Но почему-то теперь все обвиняющие глядели на него. И так же молчали.