Подари мне небо

Лучше убегать и прятаться, стать посмешищем в его глазах, но только не позволять откровенно равнодушно отвернуться и пройти мимо, прочтя безумное признание во всем моем теле.

– Отлично, я буду звать вас Лерой. Я только что вернулся с выставки, где провел три дня, – я уже говорила, что его улыбка безупречна? Одни только фарфоровые зубы выдавали обеспеченного человека, пекущегося о своем внешнем виде и умеющего правильно вкладывать деньги в свою внешность.

– А как мне прикажете звать вас? – лучше я буду дерзкой и невоспитанной, чем признаюсь ему в своих чувствах.

– Обращайтесь ко мне, как и все – Эл, – он даже пожал плечами.

До сих пор я никак его не называла, избегая прямого обращения. По документам, предъявленным мне при приеме на работу, он значился Леонидом Ильичом Журавлевым тридцати восьми лет. Кстати, не женат, и ни одного штампа в паспорте. По этому вопросу ко мне не обратилась разве что наша уборщица, потому что в свои шестьдесят она была подслеповата и явно не разглядела, какой самец шастал у нее под носом.

Остальные подходили ко мне по очереди и группами, звонили по внутреннему телефону и отправляли вопрос по асе: женат ли наш новый замдиректора?

Вообще-то, я не имела права ничего им сообщать, но ситуация была исключительная, прямо сказать – неординарная, и я прекрасно понимала интерес и волнение каждой женщины в нашей фирме. Только о его свободном положении они от меня и узнали.

Ни возраста, ни адреса регистрации и ничего другого им выжать из меня не удалось – я знала свое дело и как никто другой понимала важность сохранения персональных данных.

Эл – первая литера его имени. Вероятно, такому красавчику не нравилось быть Леонидом. И правда, ему гораздо лучше пошло бы имя Эдуард или Роберт, и даже Рудольф звучало бы органичнее, чем простое Леонид. Эл так Эл. Раз шеф так к нему обращался, то и нам не пристало кочевряжиться.

– Отлично, я в курсе, просто подумала, что может, что-то изменилось за время вашего отсутствия, – проговорила я, старательно изучая стену за его плечом.

– В том-то и дело, что ничего, – сообщил небожитель, по неведомой мне причине, сошедший с Олимпа. В его голосе звучали нотки огорчения, и мне пришлось перевести взгляд на его лицо, чтобы понять, что он имеет в виду и о чем говорит.

Смотреть на него было больно.