Мерцание зеркал старинных. Глаза судьбы

Мягкий голос тронул мое сердце и, грустно улыбнувшись, я, точно оправдываясь, ответила:

– Да, матушка, плохо. Так плохо, что смерть избавлением покажется. Не знаю, куда деться от боли, душу гложущей. Что сделать, чтобы легче стало, ума не приложу.

Присев напротив на скамеечку, она со вздохом взяла мою руку и погладила. Я не отдернулась. И даже сухость и немного неприятная шершавость ее ладони не вызвали во мне отторжения. От женщины исходили тепло и материнская ласка, и это подкупало меня.

– Рано тебе, деточка, убиваться-то, – наконец заговорила она.

Голос ее был тих и вкрадчив, – совсем ведь молоденькая еще, не пожила еще на этом свете, так что ж ты раньше времени на тот свет-то заспешила? Погодь пока помирать-то, еще поживешь, голуба!

Я смотрела на нее, и тихая грусть, тоска по родной матери охватили мое сердце.

– Нет сил, матушка, жить на этом свете… Не хочу-у-у… И смысла больше нет, весь вышел.

Анька выронила пустой горшок, и он с грохотом покатился по полу.

От негодования ноздри ее раздувались, как у норовистой лошадки. Она хотела что-то сказать, но мать жестом остановила ее и опять обратилась ко мне:

– Как нету смысла? Ты такие слова, деточка, никогда более не говори. Жизнь тебе Богом дадена, что ж ты ею раскидываешься?! Али смысла не видишь в Божьем промысле?!

Я посмотрела на нее пустыми глазами и спокойно спросила:

– А есть он, Бог-то, матушка? На земле я его точно не наблюдаю. Может, на небе он и видит нас оттуда? А меня он видит, или я сокрыта от его взора? Почему позволяет так страдать? Или так им задумано?

Женщина покачала головой, погладила меня по щеке и ласково сказала:

– Ну что ты, Наташа?! Бог милостив, поди разберись в его промысле.

Один Господь ведает, за что и кому испытания посылать. Не Бог, деточка, наказывает: человек путь свой выбирает… Поди милого сама выбрала, никто не неволил? Не гневи Господа, девочка, страданья твои светлые, от любви.

Я посмотрела на нее с опаской и подумала, что вряд ли она сама верит в то, что говорит.

Но ее голос был тихим и настолько успокаивающим, что мне не хотелось ей перечить.

– От любви, матушка… будь она проклята!

Всплеснув руками, будто отмахиваясь от моих слов, она запротестовала:

– Будет тебе, Наташа-а-а! Негоже так говорить! Не надобно, не оскверняй свою душу, не черни ее. Чистые-то страдания – они душу очищают. Какое ты большое чувство познала… так и неси его в себе без проклятий.