Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения

Он отчего-то усмехнулся и кивнул.

– Не надобно мне ваших городских подарков, и денег не требуется. Пустое всё это, мы здесь жизнь другими мерками мерим. Я помогаю токмо потому, что, ежели с вами тута беда какая приключится, это нам бедой с небес грозить будет. Не можем мы вас на произвол судьбинушки бросить, потому и соглашаюсь. А столичные блага свои для себя приберегите.

– Как будет угодно. Может, вы поскорее нас отведете, а то мы замерзли сильно, и лошадям отдых нужен.

Он весело хмыкнул:

– Да немудрено, барышня.

В таких-то сапожках… Чай зима уже, как тут не замерзнуть?

Остальные жители по-прежнему стояли молча. Мы попытались покинуть кольцо, которым они нас обступили, но никто даже с места не сдвинулся. Тимофей, улыбаясь, наблюдал за нами, а затем взмахнул рукой – и люди расступились, давая дорогу. Мы с Аней пошли за ним.

Дом, к которому нас подвел Тимофей, отличался от остальных: он стоял на возвышении, явно занимая главенствующее положение над низенькими избами этой деревеньки.

Чистый, аккуратный, он выглядел зажиточным. Рассматривая дом, я заметила и второй этаж с небольшим окошком, и крыльцо с высокой лестницей, значит, в постройке было практически три уровня.

Прежде чем открыть дверь, Тимофей произнес:

– Дома матушка моя да сестрица младшая, вы уж не показывайте перед ними своих столичных штучек, не любят у нас этого, не поймут. Да почтение окажите, а то, ежели матушка вас выгонит, ужо никто здесь не оставит, никто не пожалеет.

Анька посмотрела на меня так, словно это она была его матерью или сварливой женой, которая полностью приняла его сторону.

Она глядела с укором и потихоньку грозила пальцем. Это было очень смешно, потому что руки у нее были опущены и казалось, что она грозит палым листьям, валяющимся на земле. Я хихикнула, но Тимофей обернулся, сделал серьезное лицо и сказал:

– Ц-ц-ц – тихо, заходим.

Я прониклась важностью момента, с опаской, но с большим интересом переступила порог и оказалась в темных сенях.

– Давайте за мной, – тихо сказал Тимофей.

Комната была светлая, большая, в центре стояла хорошо сложенная печь, на окнах висели вышитые вручную домотканые занавески. Всё было сделано с любовью и недюжинным искусством. Даже печь понизу разрисовали вензелями и узорами. Видно было, что ко всему в этой комнате приложены любовь и старание. Тот, кто это делал, обладал несомненным художественным вкусом. Во всём был особый «почерк», отличавший ту, кто это делала, от других мастериц.