Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения

Вера прошла вглубь комнаты, осветила женщину, и я увидела, что она сидит на топчане Вериной дочки, свернувшись калачиком и изображая маленькую девочку, за которой ночью приглядывает. Там лежала кукла, женщина нянчила ее и что-то бормотала себе под нос, чем напугала меня еще больше. Вера подошла к ней, стала гладить по голове и все повторяла:

– Ну что, Марийка, как ты, Марийка?! Как ты с этой непотребной рядом спала? Не обижала она тебя? Марийка, моя маленькая, самая смышленая, самая красивая сестренка, как ты себя сегодня чувствуешь? Может, что-то поменялось и ты спустишься вниз и наконец-то соединишься с нами? Ведь мы по тебе скучаем и хотим быть с тобою вместе.

Та замотала головой, замычала что-то бессвязное и отвернулась. Накрывшись одеялом, начала громко сопеть, делая вид, что спит. Вера отошла от нее, и я поняла, что из ее глаз катятся горькие слёзы. Хозяйка повернулась ко мне и злобно сказала:

– Вот, посмотри, что твоя царица и ее режим сделали с моей сестрой.

Они всё в ней разрушили, растоптали и погубили. Такие же как ты «важные птицы». Да где тебе понять простого человека, разве ж ты ведаешь горести и чаяния простого люда!

Боль, отчаяние, горе слышались в голосе Веры, и я поняла, что она очень сильно переживает за эту женщину, свою сестру. Видно, с ней приключилась беда, и это как-то связано с влиятельными персонами в столице. В том, что с ней произошло, был замешан либо двор, либо кто-то из высшего сословия.

– Вера, пожалуйста, дайте мне спуститься вниз по нужде. И где Анна? Я хочу говорить с ней.

Она усмехнулась.

– Ну, раз хочешь, иди. Коли не боишься честного народа, не боишься встретиться лицом к лицу с теми, кого всегда презирала и кого ровней не считала.

– Я никого не ставлю ниже себя, вы глубоко ошибаетесь, считая меня высокопоставленной особой. Я обычная девушка и не виновата, что родилась в богатой и уважаемой семье. Я выросла на дворе вместе с крестьянскими детьми и была этим очень довольна.

Это самые счастливые воспоминания, которые я храню.

Но она словно не слышала и не верила мне.

– Ну как же, небось матушка-то твоя – разгульница, невенчанная женка безбородого нечестивца.

Я подошла к ней вплотную и тихо сказала:

– Не смейте так говорить о моей матери. Вы не знаете, кем она была, и никогда не узнаете. Вы не смеете ее оскорблять, я этого не потерплю.