Мерцание зеркал старинных. Подчинившись воле провидения

Время шло к полуночи, когда кони резко сбавили ход, начав вязнуть в непривычном для них снегу. Мои столичные лошадки по вязкому первопутку никогда не ходили, разъезжая только по мощеным мостовым да по укатанным дорогам за городом. Им было тяжело пробираться по сугробам, да и колеса коляски стали застревать. Я поняла, что проблема нешуточная. Анька сидела, скрестив на груди руки, и ворчала:

– Ну что, кулема, допрыгалася? Во-о-о-т, теперь сиди здеся. Ведь ни души вокруг нетути, что делать-то будешь? В ночи замерзать? Тьфу на тебя, тьфу!

Я молчала: возразить было нечего.

Анька оказалась права. Надо было ее слушаться и оставаться на ночь на постоялом дворе.

Лошади совсем встали: они уже не могли сдвинуть коляску с места. Вот тут и ко мне пришло отчаяние, впервые за всю дорогу: «Неужели так глупо, не доехав всего ничего, мы здесь увязнем и замерзнем?»

Я начала громко кричать:

– Люди, люди, эге-гей, помогите, кто слышит!

Анька взволнованно затараторила:

– Ори, ори, дурёха! Щас тебя волки услышат, придут, помогут: лошадьми поужинают да нами закусят.

Я не выдержала.

– Да уймись ты, отрава, помоги лучше кричать: вдруг услышит кто-нибудь, это наш единственный шанс. Давай, ори своим басом.

– Лаетесь вы, барышня, как девка…

– Заткнись и ори, говорю.

– Чё делать-то, орать али заткнуться, никак в толк не возьму?

– Щас тресну промеж глаз, вмиг сообразишь, что делать.

Анька хмыкнула, но спорить не стала, и мы вместе начали кричать во все стороны. Но никого не было, как нам казалось, на сто верст вокруг.

Только горки, снег и зимняя ночь. Жуткий мороз становился всё сильнее и сильнее. Светила яркая луна, но и это не радовало: куда ни посмотришь – всюду снежные заносы.

Я в изнеможении рухнула на диванчик коляски и начала рыдать. От усталости, от перенесенных злоключений, от осознания того, что никто не может нам помочь и нет ни конца ни края этому снегу, за которым не видно ни неба, ни земли. Со мной случился нервный припадок, я уже не плакала, а выла и сетовала на судьбу.

Вволю нарыдавшись, встрепенулась и начала проклинать Федора и свою затею, тихонечко приговаривая: «Зачем же я поперлась в такие дальние дали». Потом начала виниться перед Анной, которую сюда затащила, просила простить, что не слушала ее предупреждений. Я не могла остановиться, пока не почувствовала, что Анна тихонько треплет меня за плечо и говорит:

– Долго вы тута, барышня, жалеть себя будете? Надоть что-то делать, а то мы взаправду замерзнем.