Мерцание зеркал старинных. Я рождена, чтобы стать свободной

Дмитрий Валерьянович часами просиживал подле вас, когда вы были в беспамятстве, и тож занемог от того, что видел, как вам плохо. А где-то после пяти часов, когда подавали чай, все разбредались по своим комнатам, чтобы отдохнуть, и папенька ваш удалялся к себе. Так вот, – с негодованием говорила Аня, – тогда-то в доме и начиналась сокрытая от всех греховная жизнь, которую вели ваш Федор и, прости, Господи, избранница вашего папеньки, Дарья Леонидовна…

Аня поведала, что встречались греховодники в овальной зале и на виду у всех якобы затевали беседу о чем-то обыденном… В течение часа-двух прикидывались, чтобы поглядеть, не выйдет ли кто случайно в центральные комнаты и не сможет ли заметить нечистоту их намерений.

Потом дама удалялась, а Федор заходил на кухню за крепкими напитками, и встречались они уже тайно – в северном крыле: закрывались вдвоем в комнате, где когда-то ночевала Надин.

– Из комнаты той смешки доносились да вольные речи, это я сегодня сама слышала. Ранее мне об том девка говорила… ох, любопытная! Она вроде бы следила за ими, но клялася мне, что ненароком всё видела да слышала.

Ох, барышня моя, три часа я под дверью-то слушала. И всё, что из-за двери слышно было, говорило о том, что предаются они там самым нечестивым делам. Барышня, врать не буду, глазами не видела, но ушами всё слышала. Всю правду говорю, греховодничают они, сволочи!

– Так… – задумчиво произнесла я, уставившись в одну точку. Ты сейчас оттуда пришла?

– Да, барышня, как только надоело мне их охи-вздохи слушать, так я сразу к вам побежала…

– Дура ты! – со злости крикнула я.

– Почему же? – оторопела Анька.

– И не спрашивай меня, почему! – в сердцах бросила я. – Дура, и всё! Надо было дождаться и посмотреть, куда они направятся и чем их день окончится.

Тут дверь распахнулась, и в комнату зашел Федор. На лице его играла улыбка, а щёки были окрашены румянцем. Не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы понять, чем он недавно занимался: несколько прядей его челки прилипли ко лбу, а глаза с поволокой и заметно вздымающаяся грудь выдавали недавнее участие в любовных игрищах.

Он подошел к кровати и, нарочито беспокойно трогая мой лоб, спросил:

– Как ты себя чувствуешь, Наташа? Я смотрю, ты уже пришла в себя, и лоб твой холоден.

– Конечно! Он заледенел от таких потрясений.

– Ты о чем, душа моя? – и он зыркнул на Аньку.

Она тут же откланялась и выскочила, ее как ветром сдуло.

– Помоги-ка встать, Феденька.