Заколдованный клад

Щёлкнул запор распахнутого Серафимом ларя, и подземелье наполнил звон пересыпаемых из мешка монет.

– Нет ничего прекрасней пересыпаемого в хранилище серебра! – склонился над сундуком Илларион.

Серафим посторонился, отошёл в сторону и с удивительным равнодушием взирал, как его худосочный спутник горстями пересыпает монастырские сокровища.

– Богатое пожертвование сделал царь Пётр. С такой казной к осени купола золотить будем, – вознёс хвалу Господу и государю Илларион.

– Каменные стены вокруг монастырского двора поднимать надо, да сторожевые башни ставить! С трёх сторон батюшка Нугрь дорогу на Москву бережёт, а с четвертой ровное поле.

Что делать, если турки снова на Русь пойдут? За православную веру с оружием стоять надо! – огладил широкую бороду могучий монах.

Подглядывая через щель, братья не успевали пересчитывать монастырское добро. Чего только не было в кладовой. Одних только кованых сундуков здесь хранилось столько, сколько у Глеба пальцев на одной руке. А ещё мешки с рухлядью, лисьи да бобровые шкуры, бухты пеньковых верёвок, бочки с медом, кругляши плавленого воска, да всего и не перечесть.

Закончив важное дело, монахи заперли кладовую и отправились восвояси, а ребятишки пустились в обратный путь.

Они вернулись в избу, когда в храме закончилась служба, а прихожане разошлись по домам. Насупленный отец сидел под образами во главе праздничного стола и мазал хреном дрожащий от его гнева студень. Званые в гости отцовские братья давно смели нехитрую снедь, обглодали петушиные кости и, насытившись, не спеша, цедили мутную брагу, закусывая её мочёными грушами.

Разговор шёл о царе, о его нерусском кафтане, о ценах на осенней ярмарке на пеньку и хлеб. Их жёны в цветастых, набивных платках черпали деревянными ложками ягодный кисель и заедали его маковыми пирогами. Уставшая от хлопот мать доила в пригоне корову.

Провинившихся сыновей отец к столу не пустил, а когда гости ушли домой, выпорол за неуважение к старшим и порванную одежду. Избитые и голодные братья забрались на печь, залезли под овчинный тулуп и дали друг другу страшную клятву: никому не рассказывать об увиденных в подземелье диковинах.

– А знаешь, Глеб, сбегу я из дома, – прошептал затаивший на отца обиду Василий.

– Смирись, братишка, грех ты удумал! Нам при монастыре жить положено, да и мамку с отцом жаль. Кто о них в старости заботиться будет? Нинка малая подрастёт, к мужу на чужой двор отдадут, – отозвался рассудительный Глеб.