Резиновое сердце

Это её прикосновение… словно обожгло меня. Дело в том, что я очень не любил, когда меня кто-то трогал… кроме родителей, разумеется. Моё личное пространство очерчивалось окружностью с радиусом в один метр, в центре которой был я. Поэтому моё плечо дёрнулось само по себе, сбрасывая её ладонь. И тут же я испугался, что это получилось очень грубо:

– Извините, Арина Марковна, я не специально… Это у меня случайно вышло… – моё невнятное бормотанье тоже было не самым вежливым.

Она порозовела, поправила очки.

– Ну, Гриша, пиши! – и ушла за учительский стол.

В конце второго урока – я всё-таки нацарапал кое-что в тетради, – когда все уже сдали сочинения, я подошёл к столу и положил свою работу:

– Вот, Арина Марковна, я написал…

– Хорошо, хорошо, – она что-то записывала в журнал и даже не взглянула на меня.

– Я это… Арина Марковна… я извиниться хочу, – просипел я.

– За что? – она ещё ниже склонила голову над страницей, почти носом писала.

– Ну это… я вашу руку скинул не нарочно… Просто я вообще не люблю, чтобы меня кто-нибудь трогал.

Это у меня фобия такая…

Она с удивлением вскинула на меня глаза, и я увидел, что они голубые-голубые, как небо над морем.

– Фобия?

– Ну да, мама говорит, это из-за того, что в детстве я очень испугался какой-то страшной старухи, которая хотела погладить меня по голове… Поэтому не сердитесь, пожалуйста!

Арина улыбнулась, забавно сморщив носик.

– Иди, Гриша, я не сержусь! Иди!

Ну, я и пошёл. В дверях обернулся и увидел, что она по-прежнему смотрит на меня, подперев щёку кулачком.

И такая она была милая, хорошенькая и какая-то уютная, так красиво обрамляли её лицо русые с рыжиной волосы, так она не была похожа на учительницу, что внутри у меня что-то ёкнуло и я быстро выбежал из кабинета.

Дальнейшее, на мой сегодняшний взгляд, было предсказуемым на сто процентов: я влюбился! Влюбился по самую макушку, безотчётно и безоглядно, со всем пылом молодости, совершенно по-щенячьи! Я боготворил и её, и землю, по которой она ходила, и следы её ног; я хотел быть её одеждой, её шариковой ручкой, на худой конец, ковриком около её дверей: они все имели на Арину большее право, чем я!

Это не замедлило сказаться на учёбе: я стал фанатом литературы, читал всё, что входило в школьную программу и сверх того.

Остальные предметы подобной чести не удостаивались, и я потихоньку начал перемещаться из малочисленного разряда твёрдых ударников в многоуровневую группу троечников.