Свет надежды

Вилен лишь только уклончиво ответил:

– В этой жизни все переменчиво.

В дверь негромко постучали, и следом в комнату вошел мужчина средних лет, одетый в простую теплую одежду, выдававшую в нем крестьянина, работавшего при дворце. Он принес в комнату огромную вязанку дров, которую тут же положил возле очага, и принялся заново разжигать огонь. В полном молчании, не выдавая никаких эмоций, он доделал свою работу и так же молча удалился.

– Ах ты старый проныра, – охнула Сенира, – даже не говори, что это не твоих рук дело.

Вилен загадочно ухмыльнулся.

– Женщина, тебя это не должно волновать. Мужское дело – обеспечить едой и теплом, а каким образом это добудется, не ваша забота.

– А отвечать потом за твои поступки кто будет? – не унималась Сенира. – Все мы? Попадешь под немилость Рагнара… Он нам поблажек не даст…

– Уймись, Сенира, – грозно шикнул Вилен.

Сколько бы ни серчала и ни бранилась Сенира на старика, все же не могла она не восхищаться его заботой о маленькой хрупкой девочке, так отличающейся от ее жестокосердного отца – правителя Моргаша.

С тех самых пор, как Вилен появился рядом с малышкой, он не переставал быть ее верным стражем и наставником, всегда готовым оберегать ее от злых нападок. Удивительное дело, как он менялся рядом с девочкой, как его суровые черты разглаживались, а глаза приобретали яркий моложавый блеск. Айна была, пожалуй, единственной, кто нисколько не боялся этого хмурого старика. Привязанность этих двоих друг к другу была просто поразительной. Вилен заменил девочке отца, отдавшего малютку на полное попечение Сенире и совершенно не интересовавшегося ею. Между ними установилось удивительное взаимопонимание, неподвластное никакому объяснению. И Сенира нисколько не удивилась тому, что Вилен последовал следом за Айной: он считал себя ее защитником, а значит он будет оберегать ее до последнего своего дыхания.

На другой день в комнату Айны принесли и еду, и дрова для очага, и теплую одежду с тяжелыми меховыми накидками.

* * *

Бесконечные долгие ночи сменялись бесконечными днями. Без намека на просвет, будь то солнечный свет или людское отношение. Она была здесь не просто чужой, она была врагом. Это читалось в каждом жесте, каждом косо брошенном на нее исподлобья взгляде, в молчании, тяжелой пеленой окутывающем ее. Даже слуги, вынужденные в силу своих обязанностей проявлять услужливую вежливость и участие, никак не пытались скрыть своего отношения к чужой.