Темнеющая весна

– Слишком вы ученые стали, – проворчала она, будто опасаясь, что Анисия услышит ее и добьет чем-нибудь таким же неоспоримым. – На все у молодежи свое мнение.

Она внушительно скрестила большие ладони на выдающемся животе.

– Настанет время… когда мы будем первыми в мире! Вот уже и Полина уезжает, – съежилась Анисия. – А с ней мне будет легче! Подумайте над этим!

– Ты всегда слишком высоко ставила эту вертихвостку, – поджав губы, отозвалась Верхова.

Анисия, поглощенная собственной оголтелой молодостью, избегала смотреть на тетю, опасаясь приметить в ее лице страх остаться в этих огромных апартаментах без любимой племянницы.

9

Анисия вышла. Верхова еще обсуждала что-то с гостем за закрытой дверью. Анисия, уязвленная тем, что ее дело стало достоянием гласности, похолодела, когда Алексей вышел из библиотеки и заметил ее. На секунду ей показалось, что пришелец не собирается смиренно исчезнуть. И правда, он направился прямиком к ней.

Не хватало Полины. Она бы нейтрализовала нахала в два счета.

Но Полина отдавала дань семье, приоткрывающей жерло своей пещеры. Кто знает, сколько охов, вздохов, молниеносно высыхающих слез и шпилек придется ей пережить в балагане из тетушек, горничных, разных мастей приживалок и юродивых при типичном московском доме.

– Я невольно стал свидетелем домашней сцены, которая должна была быть скрыта от посторонних глаз, – поведал Алексей звучным голосом, будто ограненным церковным пением.

Анисия приподняла бровь. Что-то успокаивающе-человеческое в облике гостя сдерживало пену ее негодования.

– Приношу вам свои извинения, – продолжил он, не получив ответа.

– Вы думаете, что и здесь, как привык ваш брат, вы можете вмешаться со своими сглаживаниями? Чтобы никто не испытывал темных чувств, а то ведь начнет бунтовать! – импульсивно и зло спросила Анисия.

Она без должного ужаса ощутила, что напряжение последнего времени алчет излиться на эту так кстати подвернувшуюся голову.

– Что вы? – поразился Алеша.

 – Я ничего такого не думал…

– Не думали? – приковалась к нему Анисия.

За благостно-разглаженным лицом пришельца ей чудилась ушлость первых христиан, принимающих новую веру из умысла и сжигающих затем Александрийскую библиотеку в экстазе дорвавшейся черни. Ведь слащавые легенды ангажированных летописцев не могли зарыть мудрость языческих преданий.

Ей нравился собственный скептицизм, рожденный в обольстительном нигилизме прошедшего десятилетия.