Одиночка

 – Выломаю его сегодня, чтобы под дверью так больше не торчать.

С ней он говорит по-другому. Терпеливо, как с маленьким непоседливым ребенком. Глядя, как Адиль переступает порог квартиры, в очередной раз думаю, что у нас с ним много общего, гораздо больше, чем нам обоим хотелось. А еще – что мне пора уходить.

– Лейла! – вдруг визгливо вскрикивает мать Адиля, тыча в меня пальцем. – Не стой! Не стой, говорю! Сюда заходи… У меня для тебя подарок есть! Давно хочу отдать…

Я растерянно смотрю на Адиля, который в эту самую секунду выглядит не менее растерянным.

Едва ли за столь короткое время он успел овладеть навыками обращения с душевнобольными. Если ими вообще можно овладеть.

– Улы! Улы! – Выпучив глаза, мать дергает его за руку. Ее голос звенит отчаянием, глаза влажно поблескивают. – Лейлу помнишь? Это сестра моя, твоя тетя… Я ее двадцать лет не видела. Она тебя стесняется. Попроси ее, чтобы вошла.

Адиль стоит с каменным лицом, и я могу лишь догадываться, какая буря бушует у него внутри.

Что может быть хуже, когда близкий человек перестал быть собой? И не просто близкий. Мать.

Наверное, поэтому позволяю себе еще раз пойти на поводу у эмоций, хотя всего несколько минут назад, стоя на крыльце, дала слово этого не делать. Сочувствие меня затапливает. Шагнув через порог, я захожу в квартиру и захлопываю дверь.

13

Я молча скидываю с ног обувь и, ни на кого не глядя, ставлю на пол сумку.

– Лейла, Лейла… – повторяет мать Адиля как заведенная.

 – Двадцать лет… Как же долго…

Радует, что истеричных нот в ее голосе уже нет: сейчас он ласковый, певучий. И еще одна обнадеживающая деталь: в квартире нет неприятных запахов, которые стали казаться мне непременным атрибутом этого дома. Полы чистые, зеркало блестит, а поношенные туфли хозяйки аккуратно составлены на обувной полке.

Адиль успел разуться – его кроссовки стоят посреди прихожей. Они новые и навскидку стоят прилично.

Приобняв его мать за плечи, я увлекаю ее за собой в комнату.

Действую интуитивно, потому что опыта общения с душевнобольными у меня тоже нет. На Адиля все так же не смотрю. Немой вопрос «Какого хрена ты делаешь?» мне сейчас абсолютно ни к чему. Поступаю так, как чувствую. И вообще, если бы не я, он все еще торчал бы в подъезде, по второму кругу перебирая запас матерных слов.

– Чай будете, апа? – ласково спрашиваю я. – Я бы попила. И Адиль, наверное, тоже.

Говорить получается легко, непринужденно.