РиДж

– Уффф, Марта, начинай разговаривать, – сказал Джонатан весело. – Молчание золото, но столько золота просто некуда класть.

– Деньги… – сказала я шепотом, сглотнула и поняла, что голоса нет.

Джонатан покосился на меня, пожал плечами, изобразил углом рта сочувствие, шлепнул бумажку в 100 евро на тумбочку и рухнул спиной на кровать, ловя одной рукой оба мои запястья.

– Martha le mermaid… русалочка…

– L'ondine, – пробормотала я куда-то в его волосы, но он, кажется, уже не слушал.

9. Джонатан. La haine

La haine!

Qui fait de vous des malheureux

Ненависть!

Она делает вас несчастными

Я тысячу раз пересматривал первую версию «Ромео и Джульетты».

Ничего ценнее, чем старый диск с этой записью, не было в моем доме, и ничего не было веселее тех вечеров, когда мы всем курсом подробно рассматривали постановку и пытались повторить это. В Академии я был уверен в превосходстве классического балета над любым танцем мира, но всего один DVD-диск смог переубедить меня.

Но наступил день, когда я впервые стоял на сцене дворца Конгрессов, одетый не в трико и балетки, а в спортивные штаны и танцевальные кроссовки (в Академии Вагановой их носили преподаватели, которым уже не было нужды что-то показывать студентам).

И чувствовал страшную неуверенность. Подбадривали меня две вещи: факт нахождения здесь (меня взяли, взяли!) и минувшая ночь. Я долго ощущал это задержавшееся ночное тепло, которое медленно расходилось вдоль спины к рукам и ногам, и странно было, что часовый разогрев перед занятием мне сегодня не требуется. Как будто одно объятие Марты вылепило меня из другой материи, более плотной глины, и больше мне не надо час разогреваться перед репетицией и силой вытаскивать жар в мышцы изнутри.

– Прежде всего, друзья, – хореограф говорил по-английски, и это тоже подбадривало: значит, не все здесь французы, – вам надо понять, кто вы в Вероне. Да, садитесь, садитесь!

Мы все уселись посреди сцены, разноцветная кучка танцоров, еще день назад были конкурентами, а сегодня – семья «Ромео и Джульетты».

Добро пожаловать в Верону.

– В Вероне каждый – либо Монтекки, либо Капулетти, и вы не сможете быть в стороне. Между вами ненависть. У каждого из вас будет свой антагонист.

Я почему-то сразу глянул на рыжую ирландку, имени которой так и не спросил за всю неделю кастинга. Она сидела ближе всех к краю сцены и смотрела на Реду, не отводя глаз, но вдруг на секунду бросила взгляд в мою сторону. Не на меня, а так, мимо, бликом.