Дом, в котором нет никаких подвалов

Мир выцвел, погас: исчез отец, исчез труп матери, хор Гостий замолчал, и вскоре ничего не стало.

Только тьма, только земляной пол подвала, на котором барахталось, пытаясь встать, четырехногое, четырехрукое, двуспинное, двухголовое чудовище – кричало и плакало на два голоса: женский и мужской.

Сейчас:

Когда он очнулся, то понял, что лежит на своем диване, а Летти наклонилась близко к его лицу, пытливо вглядываясь в него.

– Какие белые у тебя руки, – сказал он. В голове шумело, и невероятная тяжесть, придавливающая его, как муху, сообщала необыкновенную легкость языку, – Я влюблен в твои ладони.

Они белые, снежные, сахарные. Никаких синяков, никаких шрамов. Все прошло, все зажило… Ты больше не злишься на меня?

– За что? – спросила Летти, и коснулась холодной, успокаивающей ладонью его лба.

«Не трогать. Нельзя, не касаться», – помнил он и в чаду, – «Так я и не трогаю. Она сама…»

Ее запрет – страшный, изначальный – довлел над ним, словно один из великих запретов, на которых держится порядок мироздания.

Не тревожь воду.

Не буди лиха.

Не убей.

Не укради.

Не возжелай жены ближнего, не возжелай, не возжелай…

Он легко повел головой, которая кружилась, потянулся за ее ладонью, кротко и нежно, как раненный зверь, коснулся губами, припал жадно, как если бы пил с ее руки ледяную, колкую воду. Она отвела руку, и он снова остался в пощелкивающей пустоте.

– Да у тебя высокая температура, – сказала озабоченно Летти, – Как ты себя чувствуешь?

Ланс примерно представлял, как он выглядит: лихорадочный румянец, горячие глаза, красный нос.

Руки его стали слабыми, ватными, ему казалось, что и кружку не удержит. Летти, словно подозревая что-то такое, поднесла кислый напиток к его губам – он пил жадно, чувствуя, что этот вкус – правильный. Он был как собака, которая знает, какую траву ей нужно грызть при болезни: все вкусы были для него сейчас плоскими, как жеванная бумага, и только кислость – лимона, лекарства, апельсина – манила.

Когда они болели в детстве, то делали это совершенно по-разному. Ланс падал с высокой температурой – забивался под одеяло, пережидал, претерпевал. Ему всегда мерещились кровавые видения – то казалось, что у него отрублены ноги, и из обрубков сочится кровь, то он видел свою кожу прозрачной, с любопытством наблюдал за сокращениями сердца, за дрожью желудка, а вместо красной крови по его венам тек черный сладкий яд болезни.