Дом, в котором нет никаких подвалов

Он лежал пластом день или два, а потом вставал здоровым – словно ничего и не было. Летти всегда болела долго, но намного легче – градусник никогда не поднимался до таких высот, как у Ланса. Долго кашляла, долго чувствовала слабость, но могла при этом читать, есть и говорить, даже играть в настольные игры. Он окружал ее чрезмерной и пылкой заботой, которую она принимала спокойно, с достоинством, как должное, с безмятежной благодарностью.

Когда же он заболевал, и заживо варился в соку своих ощущений и чувств, ее забота о нем всегда казалась ему какой-то божественной.

Высшим милосердием. Словно он был пытан, а после привязан к позорному столбу за какие-то страшные, немыслимые прегрешения, и она – королевна, вся в белом, подходила к нему, когда никто не заботился о нем, лишь глядели с брезгливым презрением. И поила ключевой водой с золотых ладоней.

Летти, зная, как тяжело и страшно он горит и пылает в кромешном, адском мареве болезни, делала кое-то еще – и он всегда изумлялся этому, как в первый раз. Она раздевалась и ныряла под одно одеяло вместе с ним.

Каждый раз он сначала отталкивал ее – чтобы не заразить – но после послушно принимал ее ласку. Странное дело, она никогда не заражалась – словно в том чаду, в котором мучился он, сгорали все болезни и больше не могли никому навредить. Он плотно прижимался к ее белому, прохладному телу, клонил усталый лоб ей на грудь, она обнимала его крепко, бережно, вытягивала жар – и тогда он засыпал дерганным, беспокойным сном. Но видения его отступали.

Лансу хотелось сейчас, чтобы она сделала тоже самое, что делала в их отрочестве, но Летти продолжала сидеть рядом, ограничившись тем, что положила ладонь на пылающий лоб.

Этого было бы мало – тогда.

Этого было достаточно – сейчас.

Он смежил вежды, а когда очнулся – был уже следующий день.

Летти сидела на стуле рядом с ним – глаза у нее были сонные, а вид – усталый. Ее ладонь так и лежала на лбу. Увидев, что он проснулся, она убрала руку и спросила:

– Ты как?

– Лучше, – хрипло сказал он, – Спасибо тебе.

Ты так и сидела?

– Не всю ночь, – призналась она и встала, потягиваясь, разминая затекшее тело. Он преисполнился любви, нежности, и у него – почти против воли – вырвалось:

– Ты любишь меня?

Он испугался этих своих слов, дрожащего ужаса своего непрошеного вопроса, своего жалкого порыва, желания во что бы то ни стало получить подтверждение тому, ради чего единственно он и жил.

– Конечно, ты же мой брат, – как-то сухо сказала она.