Парижская трагедия. Роман-аллюзия

В сердцах людей огонь горит

И ночь готовит им сюрприз!

Ведь не забыл Париж те дни,

Когда его народ страдал,

И реки крови здесь текли —

Он за свободу воевал!

И гильотина день за днем

Лишала жизни всех подряд.

Мы все когда-нибудь умрем,

А за свободу каждый рад!

Когда же пала власть монарха,

Народ свободный встал с колен.

Вы все спасли страну от краха,

Свободу, получив взамен!

Врагам всем нашим не понять,

Что пусть они полны коварства,

У нас есть то, что не отнять —

Свобода, Равенство и Братство!

Гренгуар, повернувшись к толпе спиной, торжественно вскинул руки к небу и весь небосвод над Парижем взорвался миллионами цветных огней.

Люди застыли с открытыми ртами, восхищенно глядя на фейерверк, которого не видел ни один город мира! Залпы продолжались один за другим – один красочней другого. Толпа ликовала. Восторженные крики, пронзительный свист и сумасшедший визг с площади Согласия, наверное, был слышен даже за Парижем.

Последний залп раскрасил парижское небо синими, белыми и красными огнями – цветами флага Свободной Французской Республики, и когда последний огонек исчез в темноте ночи, толпа на площади взорвалась аплодисментами и протяжными криками восхищения. Как вдруг их прервал другой, до ужаса встревоженный, крик.

– Моя дочь! Она пропала!

Перед людьми стоял весь бледный граф Капулетти. Тишина нависла над площадью, а люди застыли в шоке и молча смотрели на Жерома Капулетти, надеясь, что им послышалось.

– МОЯ ДОЧЬ! ЕЕ НЕТ! – отчаяние переполняло голос графа.

Гренгуар смотрел на несчастного и разбитого Капулетти и чувствовал, как быстро, словно вода в решете исчезала атмосфера карнавала, а холодный, почти бесцветный гнев поднимался в его груди. Лицо поэта превратилось в камень, а глаза засверкали фиолетовыми бликами. Он сжал кулаки и глубоко вздохнул:

– Тибальт.

Гренгуар спрыгнул со сцены и растворился во взволнованной и перешептывающейся толпе.

Полицейские, придя в себя, бросились к Капулетти.

– Где она была? Как это произошло?

Жиром нервно сглотнул слюну и указал пальцем на дверь своего дома.

– В саду. Я оставил ее в саду! На качелях! – граф трясущейся рукой провел по седым кудрявым волосам.

Толпа на площади подняла гул. Люди начали паниковать. Но вдруг на сцену поднялся Меркуцио.