Острый угол. Проза жизни

Прошло не мало времени, но дед не шевелился, девочка тихо подошла к столу. Она поняла по умиротворённому лицу, что дед будет спать долго, может даже не проснётся никогда. Она смотрела на него и пыталась увидеть себя на этом месте, в окружении книг и свитков.

«Пск».. упал ей под ноги свёрнутый, пожелтевший свиток. Широчка подняла его, машинально сняла со стола листки, исписанные дедом, чтобы прочесть их ночью, а утром обязательно тихо вернуть. Вернуть она не успела, комнату закрыли на ключ, деда она больше не видела.

Смышлёный ребёнок конечно всё понял, но одно мучило Ширу, она не могла вернуть листки деду, а признаться матери было ещё страшнее.

В этом году её обязательно отдадут в пансион благородных девиц, девочка спрятала свиток и листки среди подготовленного к пансиону белья. Свиток был на иврите, она не могла его прочесть, а вот листки были на русском, и мир «БРИЯ» казался девочке сказкой, конечно дед писал это для неё. Время неумолимо шло вперёд, стирая память об ушедшем дедушке.

Подошёл срок обучения в пансионе. Накрахмаленные сорочки и кружевные воротнички, позолоченные чернильницы, великолепная бумага для каллиграфического письма, подружки со своими тайнами и мечтами, мир преобразился. А главное, это размеренный режим жизни, строго выверенный за годы педагогами и докторами, взрослеть было интересно.

Побег

Ночью за ней прислали. Быстро накинув плед девочке на плечи, слуга просил поспешить домой.

– А мой саквояж? Мои вещи брать?

– Да, но только самое ценное, мы не вернёмся сюда, слышишь, не вернёмся, революция!

– Революция? Шарман, красивое слово, потрудитесь пояснить.

Он заткнул рот девчонке ладонью и тихо выскользнул через чёрный ход. Парадная была под обстрелом.

Дома царила гробовая тишина, мама, с небольшим саквояжем в руке, была обута не по сезону.

– Девочка моя, слушай меня внимательно, ты поедешь с кормилицей к ней домой, ты будешь временно её дочерью, помогай во всём и не отвечай никому ни на вопросы, ни на расспросы.

Мы с папой вернёмся, скоро, когда сможем забрать тебя в Европу.

Рукою, в кружевной перчатке, Кафа передала кормилице мешочек с деньгами и украшениями.

– Корми её, ты знаешь, сейчас много чахотки в Петербурге, молоко с мёдом и гоголь-моголь ежедневно.

Антонина присела в реверансе и повела девочку к чёрному ходу. Кафа погасила свечи, вдохнула сырой Невский бриз у распахнутого окна и гордо подняв голову, вышла тем же ходом, что и слуги.