Парк Пермского периода

Солевар дядя Митяй кроме соли ничего не замечал, по сторонам не смотрел – только в цырен, лишь пару раз за двадцатичасовую смену выбегая на двор и выливая на себя ведро ледяной колодезной воды. Один лишь раз сказал сомлевшему Прошке:

– Я когда ссыпщиком начинал – вообще топили по-черному! А сейчас дым весь наружу уходит, благодать!

После смены Прошка еле добредал до соседнего дома, где Артемий Силыч предоставлял рабочим солому для ночлега и хлеб с кашей для пропитания, – не забывая, конечно, вычитать из жалованья.

Кусок не лез в испластанное кашлем горло.

– Доходит парнишка-от, – все чаще слышал он за спиной шепотки. – Истошшал совсем, еле ноги таскат…

Впрочем, всем своего горя хватало – кто так же кашлял кровью, кто спину сорвал, у кого соль ноги съела, у кого – уши…

Мечтал Прошка ослобонить малость свой жребий – хоть бы в толкачи перейти, что ворот толкают, который из скважины раствор подает. Вот уж хорошо – ничего там не печет, не жарит, клубами не пышет – ледяная вода глубоко из-под земли по скважине подымается, аж до третьего этажа рассолоподъемной башни.

А потом по наклонной трубе бежит в солеварню, льется прямиком на цырен. Но в толкачи по легкости этой работы брали совсем зеленых парнишков – лет осьми-десяти. А давеча взяли даже девчонку – двенадцатилетнюю Устиньку. Семнадцатилетнему Прошке путь туда был заказан.

В грузчиках, что приладив на спину деревянную полочку, споро сновали от солеварни до огромного амбара на берегу Камы, служили разные люди – на вид и пожиже Прошки.

Смотришь – в чем душа держится – однако ж взвалил мужичок на спину пятипудовый мешок – и как муравей побежал! В грузчики нанимались и бабы. Хоть бабья норма на два пуда легше – так и денег ведь меньше. Бегали женщины с мешками, да еще и босы все как одна. Командовала ими тетка Параскева – голосистая баба в шесть пудов весом.

– Бабы выносливые, – объяснила она Прошке. – Иной соль ноги до колен съест, а она и не заметит.

– Дайте-ко я попробую поднять! – попросил Прошка. – Не могу больше в солеварне.

Тетка Параскева помогла Прошке надеть на спину деревянную подставку на лямках – ровно полочка над головой, чтобы тяжесть и на голову, и на спину ложилась, но даже от бабьей нормы Прошка упал на колени, не сделав и трех шагов.

Он пытался подняться, но не мог выбраться из-под мешка, снова и снова скользя по глине. Соль сыпалась на уши, падала за шиворот, разъедала глаза.

Уши горели так, словно учитель Сидор Матвеич надрал их за невыученный урок.