Осень Окаяна

Оглядываясь и похихикивая, парень поведал, что утром к воротам примчалась толпа нордров, предводительствуемая рыжим верзилой («Эйрик Гуннбьернсон по прозвищу Мьёлльнир», – усмехнулась про себя Беркана) и, потрясая оружием со знаками эрла, потребовала немедленно рассказать о тех, кто ночью покинул город. Когда же начальник стражи разинул пасть, дабы высказать свои догадки о происхождении нордров и месте их в Божьем мире, рыжий заявил, что похищена падчерица Исы эрла, и коли до полудня не отыщется, то он самолично поотрубает стражникам блудливые жадные до мзды руки, а достойному предводителю еще и то, что дает надежду на продолжение рода.

Берканин провожатый ночью в дозоре не был, вины перед нордрами не имел и теперь предвкушал дивное зрелище, когда северные варвары и герумы начнут колошматить друг друга. Дальше Беркана не слушала. Почему герумы столь ненавидят свои города, что поручают беречь их покой самым ленивым, жадным и глупым мужикам?

Наконец-то трактир. Берканин провожатый шкодливо улыбнулся и протянул раскрытую ладонь.

Едва сдержавшись, чтобы не плюнуть мздоимцу в лапу, дочь эрла сделала жест, которым богатые герумы отпускают слуг, и хлопнула дверью трактира.

Трактирщик только что узлом не завязался, стремясь угодить знатной гостье. Из его всполошенного бормотания Беркана поняла, что, не дождавшись ее вчера и почуяв неладное, нордры устроили «Содом и Гоморру». Клятвы разнести город по камешку, хватание за грудки, потрясание оружием…

Голос трактирщика дрожал. Беркане вдруг стало жалко этого маленького испуганного человечка.

– Они ничего вам не сделают. Ничего плохого.

Кажется, раньше лестница не была такой крутой и длинной. Или сегодня один из дней, когда все словно сговорились строить мелкие козни и изводить Беркану, дочь Ольгейра эрла?

Заперев дверь, Беркана принялась стягивать с себя нарядное платье. Что-то порвалось, что-то упало и покатилось по полу. Пусть. Разве сможет она когда-нибудь заставить себя еще раз влезть в этот куль с вышивками? Туфли жабами полетели в угол.

Если бы можно было также отбросить память о минувшей ночи! Дочь эрла в мешок! Отбилась бы, когда б не дурацкие уборы. Беркана воинственно огляделась. Из висящего на стене блестящего медного таза таращилась какая-то замарашка. Румяна потекли и размазались, одна бровь казалась значительно шире другой, ажурный гребень, по герумской моде поддерживающий волосы, соседствовал с какими-то перьями, по виду куриными. Таз с грохотом полетел на скамью.