Мосты в бессмертие

Первого ноября проводили на фронт многодетного отца Николая Рыбакова и старшего из его сыновей – костиного одногодка. Бабуля сильно терзалась. Зачем-то завела с Костей разговор о призывном возрасте, дескать, неслучайно в армию забирают после восемнадцатилетия и ни днем раньше. Наконец она привела последний, самый веский аргумент:

– Ты – единственное, что у меня осталось. Не станет тебя – и мне не жить…

– Ба, я должен. Ты понимаешь?

Они сидели рядом плечом к плечу на потертом кожаном диване в бабушкиной, проходной комнатенке.

Диван, круглый, покрытый плюшевой скатертью стол, бабушкина никелированная с шишечками кровать, обувная тумбочка возле двери, буфет – все тонуло в сумраке. В небе за окном, засвечивая через светомаскировку, метались огни прожекторов.

– А как же я? – спросила она. – Мне шестьдесят два года. Значит, все, да? Ну что ж, пожила…

– Почему? – смутился Костя. – Все-то терпят. И ты терпи. Со мной ничего не случится. Вот увидишь. Просто я больше не могу, я больше не в силах… а тут такой случай…

И он рассказал ей и про диверсантов, и про летного майора.

Он слышал бабулины слезы и ее тихие слова:

– Теперь уж я понимаю, что ты решился. Так открыто все мне рассказать… Да где ж это видано? Если б не решился, уж наверное, рассказывать не стал бы… Одно только в голове у меня не укладывается! Ты убивал людей! Ты!

– Зато теперь, бабуля, у меня больше шансов выжить в условиях, где, если я не убью, то убьют меня.

– Я схожу на Полянку, в церковь… – тихо проговорила бабуля, и Костя понял, что она плачет уже всерьез.

* * *

Он впервые увидел сибиряка возле баррикады, на Тверской, там, где зеркальные витрины гастронома под самый козырек подпирали мешки с песком. В белом дубленом полушубке, ушанке со звездочкой, в высоких, подшитых кожей валенках, он стоял на посту. Винтовка Мосина с примкнутым штыком стояла возле его ноги.

– Есть прикурить, служивый? – нагло спросил Костя.

Вместо ответа, солдат взял винтовку наперевес, целя острием штыка Константину в живот.

– Проходи! – сказал он коротко.

Ненамного старше самого Кости, но уже регулярно бреющийся, сероглазый, серьезный.

– Ишь ты! Охотник! – усмехнулся Костя, отступая назад.

Он торопился своей дорогой. Путь его лежал через весь город, в Марьину Рощу. На Маяковской в метро не пускали. Пришлось тащиться пешком до Белорусской. Пути под мостом были запружены эшелонами с техникой и солдатскими теплушками. Костя шмыгнул в метро и… исчез на две недели.