Мосты в бессмертие

 – Нам бы немного хлеба и теплого молока.

– Все есть, – отвечала ей женщина. – И хлеб, и молоко пока есть.

– Кто вы? – снова спросила Гаша.

– Да ты сама-то не больна ли, девушка?

Гаша вздрогнула, ощутив у себя на лбу ее сухую, шершавую ладонь.

– Я – Надежда Пименовна, но ты называй меня просто Надеждой.

Следом за Надеждой Пименовной из темноты возник высокий хромой старик в длинном овчинном тулупе и высокой, казачьей папахе. Он, ни слова не говоря, вынул Оленьку из гашиных рук и будто котенка сунул под полу тулупа.

– Пойдем…

И Гаша повиновалась.

– Тут со мной еще одна девочка, моя племянница, и моя мама…

– Так собирай свое стадо, пастушка, – отозвался старик.

Они долго и, казалось, бесцельно бродили по темным переулкам, сопровождаемые лаем дворовых псов. Странные, едва различимые тени шныряли в подворотнях.

Воротина скрипнула, и они ступили в широкий двор, со всех сторон обнесенный высоким плетнем. Где-то в темноте похрюкивал поросенок, и сонно переговаривались куры.

В сенях их встретила большая, под стать самой Гаше, женщина, как две капли воды похожая на старика.

– Это Клавдия Серафимовна, – серьезно сказал старик. – Она добра, как ее мать, и красива, как я.

Они вошли в большую чистую горницу. Справа большая белая печь, слева, за занавеской, – вход в спаленку, напротив входа, в углу – Богоматерь в богатом окладе, в центре горницы, под окнами стол и скамья, в левом дальнем углу большая кровать, при входе – сундук, покрытый вышитой кошмой.

Хозяйка легким, молодым движением скинула платок и ватник, схватила девочек, раздела, осмотрела внимательно обеих.

– Не беспокойтесь, – устало проговорила Александра Фоминична, присаживаясь на скамью. – Завшиветь не успели. Убереглись. Красные пятна – это клоповьи укусы. У маленькой жар, но это не тиф…

Последние слова замерли на ее устах, она повалилась на бок, на скамью, закуталась поплотнее в пальто и уснула.

– Ну и пусть, не трогайте ее, – проговорила Надежда Пименовна.

А Клавдия уже тащила из сеней ведра с горячей водой.

* * *

В горнице в запечье жила старуха с волосами белее печной золы, с ясными фиалковыми очами и молчаливым нравом. Дед Серафим называл старуху сестрой Иулианией, жена деда называла ее Юлкой, а их дочь и вовсе никак старуху не называла, хотя и относилась к ней, как к собственному дитяти. Старуха плохо ходила, плохо видела, мало разговаривала и подолгу молилась.