Кибердемоны 2. Сонгоку

 – Я действительно не подумал о твоих потребностях… Но моя информация слишком важна, чтобы спать! Профессор Китано жив, он скрывается…

– Пошел в жопу, Платон, – он повернулся на бок и накрыл голову полой куртки. – Сейчас мне абсолютно похую, где профессор, кто выиграл Суперкубок и есть ли жизнь на Марсе.

– Конечно есть, разве ты забыл? Колонии две тысячи сорок третьего и…

– Если не заткнёшься, я отключу тебя от сети.

– Ну хорошо. Тридцати минут тебе хватит?

– Отключаю…

– Ладно.

Позови, когда проснёшься.

Мирон вырубился мгновенно. Ему снились девочки с мечами и стрекозиными крылышками за спиной, рекламные логотипы Технозон, поджидающие клиентов возле дверей лав-отелей и страшный квадратный рот с желтыми зубами, который гнался за ним по мокрой от дождя улице…

…Адрес, который назвал Платон, находился неподалёку от парка Уэно.

Утро было промозглым, сырым и пронзительно чистым. Ни сухих листьев, ни упаковок и мятых бумажек, ни проституток.

Только стерильно-влажный проспект и глянцево-зеленые листья деревьев. Мирон никак не мог понять, настоящие они, или нет.

Даже небо казалось вымытым начисто голубым окном, в котором полощутся белые занавески облаков.

Кофе походил на жженую резину – еще ни разу в Токио Мирону не удалось попробовать нормального кофе. Его потряхивало спросонок и очень донимало то, что не удалось нормально помыться: в коробке лав-отеля была крошечная раковина и такой же унитаз, больше похожий на шланг утилизатора в астролайнере, но принять душ по-человечески было нереально.

От одежды пахло незнакомо и чуждо, но к этому, кажется, он начал привыкать.

Пока он пешком дошлёпал до крупного проспекта – Мелета переводила названия улиц и надписи на вывесках – совсем рассвело.

На улицах – тьма народу. Домохозяйки с авоськами, служащие бегут на работу, мамаши с колясками спешат выгулять детишек… Пенсионеры всех мастей, с газетками из смарт-бумаги наперевес, торопятся занять козырные места на скамейках и лавочках.

Половина седьмого утра. Япония просыпается рано.

Мирон глядел на человеческий муравейник так, будто весь город сошел с ума: его утро обычно начиналось часов в одиннадцать-двенадцать. Семь – это глубокая ночь.

Электричка, затем набитый пассажирами двухэтажный автобус.