Распыление 2. Полуостров сокровищ

Столкнулись черный, с лоснящимися боками Геллендваген и раскоряченный, как черепаха в случке, пятнистый Хаммер. Я вздохнул от зависти. Кучеряво живут господа Мангазейские золотопромышленники. Сколько такие движки топлива жрут…

Перед машинами топтались владельцы. Пузатые дядьки в кожаных куртках, кепках и с такими здоровенными цепями на бычьих шеях, что могли бы выдержать вес небольшой яхты. Дядьки были похожи, как двое из ларца. Да, и самое главное: они крепко держали за руки Лумумбу.

Под глазом учителя рдел синяк, щека была ободрана.

– Спокойно, Ваня, я разберусь, – поймал меня за шиворот воевода и сам шагнул в центр композиции. – Нарушаем? – обратился он к мужикам.

– Прикинь, сыскной воевода, мы Душегубца словили, – радостно осклабился первый.

Вот это поворот! За преступника бвану еще никто не принимал…

– А… с чего вы взяли, что он и есть душегубец? – осторожно спросил Олег.

– А кто же еще? – ощерился золотыми зубами второй. – Черный, одет не по-нашему, воняет мертвечиной. И денег у него нет…

Как последний аргумент работал в пользу Душегубца, я не представлял.

– Схватили, можно сказать, на месте преступления, – подключился первый.

Бвана молчал. И не удивительно: как только наставник порывался что-то сказать, бдительные стражи встряхивали его так, что лязг зубов слышался в последних рядах толпы.

– Докладывайте, – приказал Олег.

– Он мертвяка тащил.

– Ага, прямо посредь дороги. Совсем офонарел, маньячина.

– Ну. Еду, смотрю: прет через перекресток, и мертвяк на шее…

– Я его как увидел, так и дал по тормозам.

– И я дал. Чудом не зашибли, аккурат меж бамперов проскочил. Так что вот: бери его тепленького, сыскной воевода, да чтоб живого места на ём не осталось.

– Столько народу сгубил, ирод, – подхватили в толпе.

– Ничего, отольются кошке мышкины слезки! Уж сокол наш ясный, батюшка сыскной воевода, постарается, приложит ручку свою белую…

– А плечи-то какие широкие… И профиль мужественный.

– У Душегубца чтоль?

– Тьфу, дура! У воеводы. Как у Феба…

– Эт кто такой? Почему не знаю?

– Потому, что Феб – это латинянский бог любви. Где б ты о нем слыхала, темнота подзаборная?

– А ты где?

– А мне кузнец наш, дядь Филип, сказывал, когда на сеновал водил. Амор, говорит.