Ничего личного

Ничего не изменилось и не дрогнуло в его враз окаменевшем сердце. Будет больно, но он должен решить все сейчас, раз и навсегда. Беременность какой-то провинциальной идиотки не являлась обстоятельством непреодолимой силы. Эта беременность не имела ни к нему, ни к его сыну никакого отношения. Какая-то абстрактная девица с абстрактной беременностью. Сергей Алексеевич выразительно посмотрел на часы.

– У тебя осталось четыре минуты, – сказал равнодушно.

Девица разрыдалась. Она плакала, некрасиво, по-бабьи подвывая, размазывая по отечному лицу слезы и остатки косметики.

– Папа, ты не можешь…

– Папа может все, – заверил он сына и потер виски. Головная боль усиливалась.

– Тогда я уйду вместе с Лерой.

Это был аргумент. В любое другое время, при других обстоятельствах он наверняка бы подействовал. Но время и обстоятельства изменились. Да и сам Сергей Алексеевич изменился за последние двадцать минут. Он слишком безоглядно любил своего сына, слишком многое ему позволял.

В том, что случилось, есть и его вина. Наступило время принятия трудных решений.

– Уходи.

Сережа дернулся, как от удара, даже руку к щеке прижал. Вот такой по-детски беспомощный жест.

– Я ухожу, – повторил он, все еще надеясь, что его просто не поняли, не осмыслили этой по-настоящему серьезной потери.

– Ты вырос. Ты уже достаточно взрослый, чтобы принимать решения. Можешь уйти с этой своей… женой. – Слова давались с трудом, сопротивлялись, застревали в горле, но Сергей Алексеевич справился.

 – Теперь и проблемы ты будешь решать самостоятельно. А хочешь, оставайся, и я помогу тебе выбраться из этого болота. Решай!

– Я решил, – сказал Сережа. В голосе его не было уверенности, но иногда, чтобы принять неправильное решение, достаточно одной лишь гордости. – Пойдем, Лера.

Они собрались за считаные минуты. Рюкзак, дорожная сумка и гитара – вот и весь багаж. И Сергей Алексеевич не выдержал, дал слабину.

– Оставь адрес, – сказал на прощание.

Сын молча нацарапал что-то на обрывке старой газеты.

– Прощай, отец.

– Прощай.

Когда за его единственным ребенком захлопнулась дверь, Сергей Алексеевич аккуратно положил клочок газеты с адресом в нагрудный карман и поднял с пола уцелевшую после устроенного им погрома полупустую бутылку. Сердце разрывалось на части, голова грозила расколоться от боли. Алкоголь сделает только хуже.