Ангелоиды сумерек

Сам он, напротив, резко выделялся на фоне черноты своей алой с золотом курткой. Меч, заранее вынутый из футляра, – тоже.

– Ножны, – поправил он. – Это у него рядом вторые ножны, чтобы заточку поберечь. Первые, парадные, у меня в каморе остались.

– Кажется, мы с тобой вообще могли бы слов не тратить.

Он улыбнулся:

– Это верно.

– От меня что-нибудь еще требуется? Ну, кроме основного.

– Да ничего. Хочешь, косы шпильками на затылке закрепи, они в поясной сумке лежат вместе с гребешком. А то просто отодвинь волос на правую сторону.

Придерживать тебя за него, думаю, не понадобится, да и некому. Глаза не надо тебе завязать? Платок – настоящий шелковый фуляр, я в него не сморкался ни разу.

– Спасибо. Сразу видать, от души предложено.

Я натянул подарок поперек лица и стал на колени. Наощупь отыскал бревно и приклонился, обхватив его руками и стараясь вытянуть шею как можно дальше.

– Андрей, ты еще помолись чуток, не помешает, а я лишний раз прицелюсь, чтоб уж всё шито-крыто вышло… то есть без сучка без задоринки, – тихо предложил Хельмут.

– Угм, – ответил я. Упомянутая молитва, похоже, застряла у меня во рту, как тянучка из жженого сахара.

Холодное крыло ветра на затылке. Взъерошило прядки, пронесло мимо.

– Да, Анди?

– Да.

Снова ветер – и резкий, почти без боли удар, что вмиг отделяет голову от ставшего совсем ненужным тела.

Я возлежал на золотом блюде, будто Иоанн Креститель, распущенные косы свисали по обеим сторонам, глаза были наполовину прикрыты веками.

Как удивительно, размышлял я: весь мир пришёл ко мне тогда, когда я никак не мог сам к нему прийти, и протек сквозь меня всеми своими реалиями. Все звуки и цвета, сияния и мо?роки, все силы, воинства, хоругви и власти, непостижимые звезды и мельчайшие крупицы песка. Я принял в себя их естество, понял о них всё, но о себе самом – только то, что я ничего по сути не знаю и не значу. И мысль о моем ничтожестве пред лицом Всевечного Океана привела меня в неописуемый восторг.

Неужели именно того добивалась влюбленная Саломея?

А после таких прозрений я очнулся в полном сборе.

– Вы уж извините за надувательство, риттер Андреас, – сказал Вольф Иоганн.

Они стояли вокруг меня все пятеро и еле заметно улыбались концом губ.

В совершенно одинаковых бежевых куртках. Ну, кроме Хельмута.

– Что, это еще не конец? – ужаснулся я. – Вот хер моржов.

– Нет, этот парень совершенно неисправим, – заявил Волк Амадей.