Яд-шоколад

В полицию.

– Вашего сына? Когда?

– Тогда же, в мае, где-то после майских праздников.

– О чем шла речь на допросе?

– Я откуда знаю? Нам позвонили, потом прислали нарочного вечером с повесткой. Муж пошел вместе с Родиошечкой. Я дала все его медицинские документы, все карты.

– О чем шла речь на допросе? – Катя повернулась к Роману Шадрину-Веселовскому.

– Я не присутствовал. Я сидел в коридоре, – ответил тот. – Отдал все медицинские документы сначала.

Сказал, что Родиоша у нас болен… врожденный аутизм.

– И что?

– Ничего. Следователь, или кто он там у вас, прочел медкарту и справки. Потом позвал Родиошечку в кабинет. Только разговора не получилось, буквально минут через десять он открыл дверь и сказал, что мы можем идти, все свободны.

– Почему вы думаете, что разговора… то есть допроса, не получилось?

– Родиошечка замкнулся в себе, как обычно.

Это когда он с незнакомыми людьми или обстановка ему не нравится. Он не отвечает, он только…

– Что он только? – спросила Катя.

– Барабанит, – вместо мужа ответила Надежда Шадрина. – Отбивает ритм. Его это успокаивает, когда он волнуется или переживает.

– Когда сотрудники полиции пришли к вам домой его задерживать, он что, тоже барабанил?

– Нет, они сразу надели на него наручники… эти ваши полицейские.

И начали шарить по всем углам, обыск стали у нас дома делать.

– Это стандартная процессуальная процедура, – беспощадно отрезала Катя. – А вы что думали? Он убил четырех женщин.

– Да я же не оправдываю его! – жалобно воскликнула Надежда. – Я не оправдываю, то, что он сделал – это ужасно. Это бесчеловечно, жестоко! Мы с мужем и подумать не могли, что он способен на такое.

Мы не знали ни о чем. И даже когда ваши пришли его забирать, мы не верили. А потом во время обыска они нашли лифчик окровавленный.

– Какой еще лифчик? – спросила Катя.

– Не знаю, женский. Не мужской же… В крови весь. Они достали его из сумки Родиона, он с собой всегда сумку носил. Я ему туда бутерброды клала, когда он из дома уходил, когда ездил в Москву играть в своей группе.