Гонки на дирижаблях

Степаныч слушал её, впившись глазами, помотал головой. Помолчал. Потом вздохнул и спросил опять:

– Похоронили?

– Полиция увезла.

– Понятно, следствие, – он перекрестился, опять помолчал, и сказал: – А это кто же тут у нас?

Наклонился к Одноглазому и укоризненно покачал головой.

– Ну что ты за дурачина, Гавря, вот скажи мне на милость? – при этом он вытащил кляп изо рта Одноглазого. – Пришёл в чужой дом. И чей дом? Мити Игнатьева. Человек дирижабль строит! Из тебя, можно сказать, красавца сделал…

– Заткнись, Уткин! – рявкнул Одноглазый.

– Уточкин, Гавря, Уточкин.

Степаныч воткнул кляп назад. Одноглазый протестующее замычал, дико вращая живым глазом.

– Неблагодарный ты человечишка, Гавря, – продолжил Степаныч свою проповедь, – сколько раз я тебя из передряг вытаскивал, а ты – «заткнись, Уткин». Сам заткнись.

При этом он по-хозяйски прохаживался по ангару, рассовывал валявшиеся инструменты по местам, поковырял пальцем обгоревшие доски перекрытия.

– Менять надо, – ворчал он и мимоходом продолжал расспрашивать: – Так, где Митя, говорите вы?

Хельга ему что-то отвечала.

А Саше казалось, что это никогда не кончится. Люди, люди, люди. Разговоры какие-то. Это ничего. И в ночлежке Мохова многолюдно. Но там был закуток на кухне, где она почти всегда одна.

– Да, – машинально ответила она Хельге, заметив, что та пристально смотрит на неё.

– Что – да? – насмешливо протянула она, вставая и потягиваясь. – Вот и дуй на кухню. Посуды немытой гора.

Жрать нечего. А ты одна у нас здесь не работающая. Я работаю, Глеб тоже вкалывает как вол, Степаныч – на пирсе целый день, а господину Игнатьеву не положено работать, он – хо-зя-ин, запомни.

– Я приготовлю, – Саша исподлобья смотрела на Хельгу, – я и не против вовсе.

– Ну, так и иди. Иди! – уставив руки в бока, Хельга нахально подняла бровки и выставила вперёд челюсть, она теперь походила на мопса, кривоногого и сварливого.

Её отчего-то бесила эта девица.

Да, она помогла ей, ей бы не справиться с Одноглазым, но такая уж скромняга.

– А ты не гавкай на меня! – Саша развернулась и принялась греметь посудой.

– Что ты сказала?!

Хлёсткая оплеуха заставила умолкнуть Хельгу. Степаныч отёр ладонь о рукав.

– Тихха, – скомандовал он, приглушая голос, – на кухню пошла. Пошла-пошла-а!

А глаза с прищуром будто ждали. И Хельга больше не вякнула, лишь плечом повела и ухмыльнулась грязно, окинув Сашу взглядом.