Гонки на дирижаблях

Лишь на кухне был свет, и слышался то глуховатый голос Саши, то хриплый, насмешливый – Хельги.

– Знаешь, Афанасий Степаныч, ты прав. Я иногда очень жалею, что не могу вот также поговорить с отцом.

– Ваш отец – сильный человек, он многое мог бы посоветовать вам.

Игнатьев задумчиво повернулся к Уточкину.

– Всё так и есть, всё так и есть. Но оставим это. Хочу просить тебя об одном одолжении.

– Вы же знаете, Дмитрий Михайлович, я вам ни в чём не откажу, – лицо Уточкина смутно угадывалось в сумерках, но Игнатьев по его голосу почувствовал, что он грустно улыбается.

– Как Катюша себя чувствует? – спросил он.

– Катерина гоняется за братьями на своём кресле и кричит им, что когда Дмитрий Михайлович сделает ей новые ноги, она догонит их и накостыляет, – голос говорившего дрогнул: – Она верит в вас, сударь.

Игнатьев положил руку поверх руки Афанасия Степановича и пожал её:

– Я чувствовал себя полным идиотом, предлагая кресло девочке, понимая, что она-то ждала от меня чуда.

– Знаю, Митя.

Вы и так сделали для нас многое. Катя лежала в кровати и медленно умирала. Говорят, это называется полиомиелит. А теперь мы вновь видим улыбку на её лице… Но что всё обо мне. О чём вы хотели поговорить?

– Ты всегда мне помогал и очень помог со строительством «Севера» в прошлый раз, поэтому буду просить тебя помочь мне и теперь. Только теперь работы в разы больше.

– Нам ли бояться работы, – хохотнул Афанасий Степаныч, вытягивая шею в сторону кухни.

Насупленная Хельга появилась в проёме между стеной и стеллажом, отделявшим кухонный закуток.

– Неужели нас накормят горячей едой в этом доме? – воскликнул Уточкин, улыбаясь.

Уголок губ мулатки дрогнул:

– Ага, щассс, – прошипела она язвительно.

Но, покосившись на Игнатьева, она вытерла мокрые руки о платье:

– Можно кушать, всё готово.

Расставив стулья, мужчины сели. Хельга разложила ложки возле железных глубоких тарелок. Она была тиха и церемонна. Даже пробормотала что-то похожее на «извини», когда задела Сашу ненароком.

Саша разливала горячую похлёбку из картошки с солониной и с удивлением покосилась на неё.

– Хлеба нет, – произнесла та, усаживаясь на стул возле Игнатьева.

– Ерунда какая, – ответил он, беря ложку, – Саша, садись. Пусть каждый сам наливает.

Саша села. Она почувствовала вдруг, что очень голодна, – картофельно-мясной дух от горячего варева казался таким вкусным. И она, торопливо зачерпнув полную ложку, отправила её в рот. И страшно обожглась.