Милая, хорошая

Я Моцарта люблю – он такой веселый, такой легкий… – призналась она и невольно пробежала пальцами по столу – как по клавишам. – Я его практически всего знаю – что-то лучше, что-то хуже… А вот Прокофьева совсем не могу играть, не могу найти нужного соответствия в характере звука, который заключен в нотах. Скрябин для меня тоже сложен – сколько я ни пыталась разучить его Пятую сонату, у меня ничего не вышло. Кому-то из исполнителей, по-моему, Рихтеру, – не давался Рахманинов, он говорил, что Рахманинов настолько громаден психологически, что он не в состоянии к нему подступиться! Есть нечто неуловимое, непостижимое, что прячется между нот, – может быть, душа музыки?.

– Может быть… Но я тебе говорил – я совершенно ничего не понимаю в ней. Я дикий в этом плане. Как-то пошел на оперу и заснул. Балет… – Роман вдруг поморщился. – Но вот то, как играла ты, мне очень понравилось. Я, знаешь ли, даже еще послушал бы!

– Вот спасибо… – насмешливо сказала Алена. – Ты очень любезен.

– Я серьезно!

– Ладно, пошли, я тебе одну вещичку из Малера сыграю – она коротенькая, тебя не утомит.

Они снова вернулись в комнату. Алена сыграла Селетину эту самую «дивную мелодию». После Селетин сказал, что она себя губит в ресторане и что ей непременно нужно снова выступать с концертами. Потом Алена потребовала, чтобы он в свою очередь объяснил, как строят дома. Селетин объяснил – Алене показалось очень интересным, правда, большую часть его повествования она не поняла…

– Нет, ты мне все-таки расскажи свой сон! – неожиданно попросила она.

– Зачем сейчас о мрачном?..

– Нет, ты расскажи! Я люблю все страшное… Фильмы ужасов люблю – чтобы, знаешь, испугаться до смерти! И вообще, сны надо рассказывать – таким образом избавляешься от них.

– Хорошо, – подумав, согласился Селетин. – Представь себе старое-старое кладбище, на котором уже давно никого не хоронят. Кованая ограда, узкая калитка, церковь у входа… Некоторое время идешь по главной аллее, среди лип, пока слева не увидишь каменного ангела с крестом – ангел оплакивает какого-то купца, почившего в незабвенном тысяча девятьсот тринадцатом году.

– Страшно как! – тихо засмеялась Алена, прижав ладони к щекам. – Ну, а дальше?

– Это все.

– Как, и это весь твой сон?

– Да.

Алена озадаченно свела брови.