Говорит и показывает

Видик включить? Что у меня тут? «Кабаре», Маюшка не любит, ей кажется, грустно…

Лайза Минелли то поёт, то шутит, то глядит громадными печальными глазами, но я не вижу и не слышу…

От сигарет уже тошнит…

Мы пришли в больницу к восьми, и нас не пустили бы, если бы Майка не упросила кого-то из врачей, всех тут знает? И на улице тишина и пустота, какая бывает только утром 1-го января, и здесь, всё будто вымерло и притихло, даже снег, таявший с вечера, взялся льдом к утру, и с неба посыпался новый, пышный, прикроет этот гололёд к рассвету.

Мама спала, когда я заглянул, мне сказали, что надо прийти попозже, дать ей поспать. Капельницы уже не было, она спала, свернувшись под красным шерстяным одеялом и мне показалось, она замёрзла…

– Можно я тут посижу?

– Иди домой, мальчик, что сидеть?

– Любовь Васильевна, разрешите ему, мы тихонько.

Медсестра с красивыми глазами с длинными, загнутыми ресницами, качнула головой недовольно. Но позволила:

– Ладно, зайдите в палату, только не шуметь.

Хоть по распорядку пора вставать, а всё же…

Мама проснулась, едва я вошёл, посмотрела на меня немного мутноватым взглядом, но уже вполне трезво:

– Васенька… сыночек, ты… Прости, напугала тебя! – она протянула ко мне руки.

И я обнял её. Но густой перегарный запах ещё остался. Смешался уже с лекарствами и хлоркой, которой тут всё пахнет, но всё же сквозит ещё…

– Сынок, ты… как ты? – спросила мама, в голосе слёзы.

– Я хорошо, мамочка. Ты не волнуйся. Ты только поправляйся, – мне тоже хочется плакать, я так счастлив сейчас, что всё страшное прошло стороной, что моя жизнь не рушится…

А ещё столько всего важного и необыкновенного произошло, такого, о чём я не могу рассказать никому, даже маме.

Об этом никому никогда не рассказывают. Я не знаю ещё, что об этом думать. Я ещё ничего не думал, мне надо время подумать и осмыслить. Я только наполнен до краёв новым, необыкновенным, чем-то большим, чем я сам.

– Только выздоравливай, – проговорил я.

– Я обещаю, – мама улыбнулась.

Любовь Васильевна тем временем заглянула в палату.

– Ты сейчас иди, приходи после пяти, в это время посещения. И она уже совсем хороша будет.

Я вышел, оборачиваясь. Майка в коридоре поднялась мне навстречу. Я улыбнулся ей с благодарностью, правда, я никогда ещё не был так счастлив, что я не один. Оказывается, я не один. Что бы со мной было этой ночью, если бы не она…

Мы вышли на улицу, одеваясь на ходу. Шли, оскальзываясь на льду.