Когда течет крем

Построить избёнку, завести скотинку, распахать огородишко. Так мы мимо строений разной степени приятной убогости, доехали до кладбища, обгоняя редкие машины-раздолбайки. Впереди обозначилась линия могучей железной дороги с двух сторон засаженная высоким шумливыми тополями. Саженцы железнодорожники завезли сюда около шестидесяти лет назад, и, пока они высаживались, деревенские сколько-то штук украли – тополя теперь шумели и у конного двора, теперь бывшего, и у бывшего магазина сельпо, и на росстани, и за рекой. А потом саженцы тополей были завезены и в посёлок к заводам и домам заводчан, и теперь вся таёжная обжитая низина шумела тополями, рябинами и сиренями.

А ветров здесь хватало всегда – посланников то Ламы, то душных степей Онголии. Близ завода был даже высажен целый парк тополей, но они, принимая пыль и дым мощных заводских труб, выросли кривыми и убогими, по парку никто не ходил, даже пьянчужки.

И вот мы проехали мимо разноцветных, украшенных яркими цветами и венками, обнесённых металлическими оградками могилок под высоковольтную линию электропередач, шагающую в Итай, и свернули налево, к нашим.

Мите надо было перед отъездом в Ква поклониться предкам, ведь он был язычник. Раньше находить наш ряд было проще – с краю была могилка ребёнка, мальчика, с его фотографией старого времени, на ней он одет был в драповое пальтишко и такую же шапочку по типу армейской будёновки, но теперь хоронили так много и так часто, что и могилка ребёнка утонула в однообразном массиве оградок, и рядом с ним, наконец-то, лежали родители.

Я зашла в один и другой ряд и, всё же признав выцветшую фотографию ребёнка, позвала остальных. Ева из машины не выходила, осталась ждать нас, как ей сказала мама: могил не посещать. Но это и к лучшему: что ей те, кого она не знала?! Вскоре мы уже были у своих, лежащих вровень под линией ЛЭП и её напряжённо стрекочущими утолщёнными проводами. У нас все были герои: прадедушка в кепке и с орденскими колодками, его жена – прабабушка, поднявшая каторгу колхозной жизни и пятерых детей, окончивших университеты, и дедушка – её старший сын, герой советско-каторжной жизни, с пяти лет узнавший тяжёлый труд и изработавшийся к пятидесяти восьми.

Здесь на фото он был двадцатидвухлетним, с университетским значком на новом пиджаке и с наивными чистыми глазами, какие теперь бывают разве что у пятилетних детей.

Митя, как и все остальные, не знал, как правильно почитать предков, он положил ветки калины и подсолнухи к каждому надгробию и постоял молча.