Пять/три

И остаться с ними насовсем, никогда не возвращаться на землю, только бы быть вечно в этом движении.

– Есть такая штука, меряченье, – подал голос Потапыч, и Толика сразу швырнуло в реальность. Да, по-прежнему стоит на земле, никуда не летал. Странно.

– Это у всех северных народов есть. Мэнерик ещё, по-разному называют. Это такая болезнь, арктическая истерия. Крыша, в общем, у людей едет, и именно тогда, когда небо вот так полыхает. Кто-то говорит, что если долго смотреть – часть твоей души туда улетит. И всё, будешь остаток жизни только и мечтать, чтобы снова сияние увидеть, с куском души своей встретиться.

У Толика внутри похолодело. Не он ли сейчас рвался где-то внутри на лоскутки, желая часть их отправить в небо?

А Потапыч продолжал:

– Я служил на «Ленине», на ледоколе, давно. Так там боцман рассказывал, что, мол, когда вот так сияет небо – значит, принимает к себе потерянную душу. Вот и психуют северяне – нечего на чужие души-то смотреть. Мы тогда смеялись – серьёзный человек вроде бы, советский, а сказки рассказывает.

Посмеялись и забыли, – Потапыч затих на время.

Где-то невдалеке закричала чайка, хотя по ночам они обычно молчат. Крик наложился на всполохи, и от Толика снова стало ускользать чувство реальности.

– А я, когда тут смотрителем стал, пожил и думаю: вот я маячник. Интересно, а как потерянная душа должна определиться? Ну, положим, скитается она, скитается, как это мытарство остановить? Надо же как-то показать: «Вот тебе свет». И дёрнуло меня что-то. Взял керосинку, да пошёл в ночь.

Ходил-ходил, сам не знаю зачем. А потом мне из темноты парень навстречу – мокрый весь какой-то, серый, испуганный. Я тогда тоже подумал, что он с Китового заплутал.

Сияние затухало и разгоралось вновь, Толик и забыл, как злился только что на Потапыча. В темноте он был какой-то древний, монолитный. И не человек вроде, особенно под такие разговоры.

– А он мне и говорит: помоги, мол, корабль мне нужен. Ну, думаю, умом повредился, а у самого внутри что-то колет иголками – отведи домой, пригрей да корабль дай.

Не знаю, шестое чувство, или какое там. Отвёл его на маяк, чаю налил – он выпил, погрелся, успокоился как-то. Так-то он выглядел, словно от Владивостока до Мурманска бежал, а за ним черти гнались с вилами. Ну а откуда у меня корабль? У меня и лодки-то нет никакой. Смастерил из бумаги – так парень расцвёл сразу: «Корабль, корабль», – заладил. Потом вышли мы с ним – он с этим корабликом по тропиночке вон туда, к морю, припустил.