Под шепчущей дверью

И сказала себе, что Уоллес Прайс будет ее и ничьим больше. Она преследовала его, стояла ночью под его окнами, смотрела, как он спит (то обстоятельство, что его квартира находилась на пятнадцатом этаже, не развеяло это видение; он знал, что она взобралась по стене дома к его балкону). И когда он был на работе, она проникла в его квартиру и, приникнув к его подушке, вдыхала его запах и мечтала о том дне, когда станет миссис Уоллес Прайс. А затем, возможно, он невзначай отверг ее, и любовь, которую она испытывала к нему, обернулась черной ненавистью.

Вот как-то так.

Это все объясняло. Ведь прецедент уже был, верно? Патрисия Райан тоже, видимо, была одержима им, судя по ее достойной порицания реакции на увольнение. Вероятно, они были в сговоре, и когда Уоллес сделал то, что сделал, они… что? Объединились, чтобы… Подождите. О'кей. Что-то тут не сходится, но все же.

– …А теперь я хочу дать всем, кто хочет сказать несколько слов о нашем дорогом Уоллесе, такую возможность, – безмятежно улыбнулся священник.

И когда никто не вызвался сделать это, его улыбка слегка померкла. – Ну хоть кто-нибудь.

Партнеры опустили головы.

Наоми вздохнула.

Очевидно, они были сломлены горем и не могли найти нужных слов, чтобы обрисовать достойно прожитую жизнь. И Уоллес не винил их в этом. Ну как можно в двух словах дать представление о том, чем он был? Успешный, умный, трудяга, почти трудоголик и много чего еще. Разумеется, они не спешили высказаться.

– Встаньте, – пробормотал он, глядя на людей перед ним.

 – Встаньте и скажите обо мне что-нибудь хорошее. Сейчас же. Приказываю вам.

Тут встала Наоми, и у него перехватило дыхание.

– Сработало! – пылко прошептал он. – Да. Да.

Священник кивнул и посторонился, давая ей место на возвышении. Наоми довольно долго смотрела на тело Уоллеса, и он увидел, что ее лицо перекосилось, словно она вот-вот заплачет. Наконец-то.

Наконец кто-то готов был выразить хоть какие эмоции. Он гадал, бросится ли она на гроб, требуя ответа на вопрос, почему, почему, почему жизнь так несправедлива, и, Уоллес, я всегда любила тебя, даже когда спала с садовником.

Ну ты знаешь, тем самым, который не надевал рубашку во время работы, солнце сияло на его широких плечах, пот стекал по его точеным брюшным мускулам, словно он был чертовой греческой статуей, и ты тоже притворялся, что не смотришь на него, но мы оба знали, что это ложь, потому что нам с тобой нравились одни и те же мужчины.

Она не заплакала.

А просто чихнула.