Три сапога пара

– Генрих, ты уверен, что эти кретины не догадаются?

– Они столько выжрали, что я не уверен, что они вообще поймут, что происходит. А потом им станет не до этого. Я мощность рунной цепочки выставил на минимум. Везёт их Кривокрылый, у него амплитуда тряски – под пять метров, мужики замеряли.

– Ох, и хитёр ты! Спасибо тебе дружище, спасу нет от этой швали! Аристократы, мать их! Белая кость, нас вообще за людей не считают!

– Ничего, пусть проветрят мозги. А главное, сами ведь попросили, денег заплатили вдвое, хе-хе!

– А если догадаются и обиду затаят?

Плюгавый мужичок только хохотнул и успокаивающе хлопнул по плечу своего собеседника.

В нём легко можно было узнать городового, что несколько часов назад пытался спасти Ричарда от его удушения.

– Не бери в голову, мы о них больше не услышим. Помяни моё слово! Да и кто из этих уродов нас в лицо запоминает? Вот ты правильно сказал, мы для них не люди – так, предмет обстановки. Вот нехай теперь сами поймут, каково это – быть предметом.

«Хрупким и ценным», – процитировал строчку из грузовой декларации Генрих.

Мужчины расхохотались. Так смеются те, кто отомстил своим обидчикам тройной мерой. Так смеются счастливые люди.

Глава 3

Если голова болит – значит, она есть.

Это было единственное, чем Рею оставалось утешиться, разлепив глаза. И если не двигаться, в общем жить было можно. Наверно. Чисто теоретически. Ведь жизнь есть движение. А движение есть боль. И боль – движение к смерти. Жизнь двинулась к единственной мысли: «Лучше бы я умер вчера!».

Противное, мерзопакостное чувство, словно изнутри кто-то поставил распорку и медленно крутил винт, расклинивая стенки черепа еще больше.

А еще кто-то повесил в голове чугунную гирю. Жуткий маятник, покрытый острыми шипами и бугристыми наростами, мерзко колебался и вибрировал, царапал глаза и стенки черепа в самых неожиданных направлениях. Рукоять поганой гири притворилась языком и давила на глотку. Причём на язык этот, судя по вкусовым ощущениям, гадили все кошки Империи несколько суток подряд.

Боги, это всё ещё и высохло…

Карой небесной пришла жажда.

Рей вспомнил кампанию в пустыне, где за неделю марша им не встретилось ни одного источника воды. Моча покраснела и воняла аммиаком. Солдаты пили кровь всего живого, что встречалось им на пути. Рею вспомнилось, как сейчас: вот он хватает варана и сворачивает ему шею. Зубы вгрызаются в кожу, покрытую острой чешуёй, вырывая кусок плоти.