В ритме сердца

Папу положили в гроб и закопали под землю, оставив на память лишь выгравированное имя на бездушной каменной глыбе, а мама превратилась в живого мертвеца.

Первые дни после похорон она была убита горем настолько, что практически не двигалась. Она могла целый день провести в кровати или сидеть в кресле отца, тупо глядя перед собой в одну точку. Лишь потоки слёз по её бледным щекам давали мне понять, что она ещё жива.

Не могу сказать точно, как долго мама пробыла в таком коматозном состоянии. Первые недели прошли, словно в беспросветной мгле, но, к счастью, со временем она понемногу начала приходить в норму.

По крайней мере, я так думала.

Через несколько месяцев мама продала наш дом. Мы переехали в один из самых неблагоприятных районов Рокфорда, а вместо дома меня ожидала квартира площадью втрое меньше.

Мама перевела меня в другую школу и забрала из хореографической студии, сообщив, что нам необходимо по максимуму урезать расходы. В любой другой ситуации для меня это показалось бы концом света, ведь танцы были всем, чем я грезила, стоило лишь научиться ходить.

Но без папы во мне погасло и желание танцевать.

После обоснования на новом месте мама устроилась в ресторан официанткой, а ещё безукоризненно выполняла все стандартные задания прилежной домохозяйки и материнские обязанности, только вот все движения её были словно на автопилоте. Пустые и бездушные. Юна Джеймс больше не была похожа на ту светящуюся, вечно порхающую по дому маму. Вместе со смертью папы она потухла, потеряв интерес ко всему окружающему миру.

В том числе и ко мне.

Я ужасно тосковала по папе и расстраивалась из-за маминой отрешённости, но никогда не разрешала себе плакать в школе или в присутствии мамы, чтобы лишний раз не огорчать её. Однако каждый раз после учёбы стоило мне забежать в наш подъезд, как я поднималась на этаж чердака, где никто никогда не ходил, и позволяла накопившейся лавине слёз прорваться.

Не было громких, душераздирающих рыданий на всю лестничную площадку дома.

Я плакала почти беззвучно, задыхаясь и захлёбываясь потоком слёз. Мне не хотелось, чтобы меня видели или слышали.

Со временем плач у чердака стал в своём роде утешительным ритуалом. Полчаса безудержных слёз наполняли меня силами скрывать горечь утраты и не опускать руки в неопределённых отношениях с мамой.

И так во время очередной «спасательной» слезливой сессии я не сразу заметила присутствие постороннего рядом со мной.