Голубая роза

Мне захотелось набрать воды, но пруд оказался засыпан и скрыт листвой, и прочим растительным сором; … который и сором-то не назвать, потому что прекрасен; …но даже будучи прекрасным, он отвлекает от цели – прохладной воды из лесного источника.

Да, листья отвлекают. Вместо того, чтобы отодвинуть их и напиться, я принялась их вылавливать, сушить и складывать гербарий и затем показывать друзьям, после возвращения в город…

Я только потом спохватилась, что не утолила жажды, но, пока составляла свои картины из чужих листьев, обо всём забыла.

Это потому, что, наверно, моя жажда не так сильна. Или я просто научилась жить с вечной жаждой, не надеясь, что когда-нибудь её утолю?.. К слову: знает ли кто, что человек может и не пить, и не есть, но жить?

А я знаю. И я променяла это знание и эту возможность на эти вот… листья на глади осеннего пруда…

В общем, истории этой повести не имеют никакого отношения к разного рода анкетам; ни истории, ни их герои, ни я сама.

И когда я увидела различие между моим миром и миром анкет, стала задумываться: что, или кто, находится в моих героях, и во мне; и кто мы на самом деле? Ещё я подумала вот о чём.

Приняв на веру, что живущее в нас то имеет мало общего с анкетой (анкета, в контексте – это всё, что может увидеть и описать сторонний наблюдатель), разве не разумно предположить, что не только история другого человека, но и история нации, страны, вообще любая история, представляют собой нечто непостижимое для несубъекта этой истории?

Ну что обо мне может сообщить сторонний наблюдатель, отличающийся от меня разве что тем, что не знает – если действительно не знает, – что кроме своего «я» – и непрозрачной непробиваемой, как противотанковая броня, кольчуги – ничего не знает?

Допустим, сторонний наблюдатель всё же знает, что кроме своего «я» ничего не знает; предположим даже, однажды он обратил внимание, бросил ненароком взгляд на свою железобетонную кольчугу.