Мешок

Зиблинг не отвечал, и Мешок проговорил словно в раздумье:

– Уже много месяцев я в ваших руках, но ни один из вас ещё не задавал мне важных вопросов. Те, кто желает разбогатеть, расспрашивают о минералах и о концессиях на участки, спрашивают, как сколотить состояние. Некоторые врачи спрашивали меня, как лечить смертельно больных богатых пациентов. А когда задают вопросы ваши сенаторы, они оказываются самыми глупыми из всех, ибо хотят только знать одно – как удержаться у власти.

– Так ли велика моя ценность, как это кажется? – продолжал Мешок.

 – И следовало бы спросить, что приносят мои ответы – пользу или вред?

– А что они приносят?

– Вред. – Процесс достижения истины так же драгоценен, как и сама истина. Я лишил вас этого. Я даю вашим учёным истину, но не всю, ибо они не знают, как достигнуть её без моей помощи. Было бы лучше, если бы они познавали её ценой многих ошибок.

– А почему вы вообще отвечаете на вопросы?

– Единственное удовольствие, какое я могу ещё получать от жизни, состоит в том, чтобы давать информацию.

– А вы не могли бы находить удовольствие во лжи?

– Я также неспособен лгать, как ваши птицы неспособны покинуть Землю на собственных крыльях.

– Ещё один вопрос. Почему вы потребовали, чтобы во время отдыха разговаривал с вами именно я? У нас есть блестящие учёные, великие люди всех сортов, из которых вы могли бы выбирать.

– Я избрал вас, потому что вы честны.

– Спасибо. Но на Земле много других честных людей.

И на Марсе, и на других планетах. Почему я, а не они?

Мешок, казалось, колебался:

– Это доставило мне маленькое удовольствие. Возможно потому, что я знал – мой выбор будет неприятен тем… семерым…

Это был только первый из многих разговоров с Мешком.

Три беседы подряд Зиблинг потратил, стараясь уяснить, каким образом Мешок смог без всякого предварительного контакта с людьми понять земной язык капитана Ганко в тот исторический час, когда этот сверхразум впервые открыл себя людям, и как он смог ответить словами, практически лишёнными всякого акцента.

Но и после трёх бесед у Зиблинга осталось лишь весьма смутное представление о том, как это делалось.

Через год Зиблинг уже затруднился бы сказать, что более занимало его: эти часовые беседы с Мешком или хитроумно-дурацкие требования некоторых мужчин и женщин, заплативших свои сотни тысяч за драгоценные шестьдесят секунд.