Мама, это не та больница!

Если бы Катя не была единственным исполнителем всех партий, то предыдущий оратор, несомненно бы, затмил бедолагу громогласными парадоксальными лозунгами.

Катя играла перед включенными камерами все роли, понимая, что её отчаянное лицедейство не спасёт заведомо провальную ситуацию. И неизвестно, сколь долго бы ещё длился сей «театр одного актёра», но вдруг она увидела, как в полу посреди студии образовалась маленькая норка.

Чёрная дыра стремительно расползалась во все стороны, и вот уже в бездонную зияющую пасть полетели пустые зрительские кресла первого ряда, за ними второго, третьего… они, словно бегущие с тонущего корабля крысы дружным строем бесстрашно кидались в пучину.

Всё оборудование с тоскливым скрежетом последовало за сидениями. Как поток искусственного водопада, стекали в бездну расплавленным воском стены.

Пропасть подобралась к самым Катиным ногам, пол предательски растаял, и она полетела вниз вместе с камерами, софитами и микрофонами – в беспроглядную мглу, за пределы добра и зла…

Тёма спал на постеленном Катей матраце почти два дня.

Приходя с работы, Катя ложилась рядом, обнимая любимого, гладя бесчувственные плечи, и плакала, уткнувшись в родную спину. Когда он очнулся, Катя помогла подняться и отпаивала крепким чаем. Осознав содеянное, и то, что его самая большая тайна раскрылась сама собой – обнажившись так неприглядно, Тёма впал в угрюмое безразличие. Пряча глаза, он засобирался домой непривычно суетливо, как нашкодивший щенок. Девушке было жаль кольца, но Тёму ей было жаль ещё больше. Она вспомнила его беззащитное тело, полуоткрытый рот и закатившиеся глаза во время пребывания в анабиозе – и сердце сжалось от боли.

– Тёма, не уходи никуда. Я знаю, ты взял кольцо. Дома тебе будет ещё хуже, ведь ты всегда говорил, что не можешь находиться рядом с мамой больше пяти минут, что она типа назит и всё такое… Останься.

Тёма ничего не ответил, ушёл в комнату, лёг на диван, накрывшись пледом с головой, и долго не подавал признаков жизни. Через пару часов Катя не выдержала и, присев на край дивана, стала робко гладить Тёмкину спину через плед.

Он резко повернулся и прижался всем телом, обнял её так, как маленький ребёнок отчаянно прижимает к себе любимую плюшевую игрушку, когда не на кого уже больше надеяться. Они лежали так долго-долго.

Катя взъерошила жёсткие густые Тёмкины волосы, обцеловала лицо, сделав его мокрым от своих слёз. Тёма же повторял, как заведённый:

– Прости, Котя. Котя, прости…

Котя простила.