Венец Кошачьей королевы

Видела таких у пастухов – верных сторожей и заботливых нянек.

– Не говорите никому, – попросил он. – Набегут придворные живописцы, начнут доделывать и украшать…

Я поняла с полуслова – фреска погибнет. Ведь каждый захочет не красоту древней картины явить, а себя показать.

В отдалении послышался топоток – близились фрейлины. Не прощаясь, мы с Горвиком одновременно и безмолвно понеслись в разные стороны. Через несколько мгновений я достигла единственного убежища, а равно – тюрьмы – моей комнаты.

Тут фрейлины настигли меня – только для того, чтобы пятясь задом, долго откланиваться.

Теперь сменить мерзостное церемониальное одеяние, облекшее меня броней золотого шитья, на легкое домашнее платье, избавиться от прислужниц, сбежать по винтовой лестнице, справиться с тугим тяжелым засовом на потайной двери – и я в парке.

Липы, обкорнанные безжалостной рукой садовника, отбрасывали жалкие клочки тени. В их ровных рядах было что-то устрашающе-безжизненное. Любой излом, любая свободная поросль немедленно искоренялись.

Зато шпалеры кустов служили надежным прикрытием от любопытных глаз. За что и ценились – не только мной – всеми придворными и даже королем. Отличное место, чтобы затеять интригу – политическую или любовную.

Под прикрытием живых стен я успешно миновала липовый плац и оказалась в самом глухом и единственно любимом уголке парка. Дубы отбрасывали густую зеленую тень. Я знала: если держаться в тени, никто, даже праздный зевака, привыкший целыми днями глазеть в окно, меня не заметит.

Вскоре я выбралась на залитый солнцем склон, сбегавший к старой крепостной стене. Здесь не было прикрытия, но я уже изрядно отдалилась от замка. К тому же, выручало серо-зеленое платье – в прежнем, парадном, я сверкала бы золотой монетой на трактирном прилавке.

Я спустилась по склону к черным, разогретым на солнце валунам, выступавшим из травы. Здесь простиралась земляничная поляна. Усевшись на траву, я начала неспешно снимать ягоду за ягодой, придирчиво отвергая бледно-розовые или белые с одного бока.

Выбирала самые крупные, разогретые солнцем. Ела, щурилась на солнце, и старалась не думать о том, сколько еще дней и лет мне придется изображать счастливую подданную великодушного монарха, украдкой воруя редкие мгновения радости.

Белая бабочка порхнула над кустом репейника. Я лениво проводила ее взглядом и замерла. Не так далеко, у самой крепостной стены, отводя от лица ветви шиповника, стоял мой дядя.