По следу скорпиона

 – Двести пятьдесят максимум.

– Побойтесь богов, почтенный Ахамар! За двести я пользованных женщин отдаю! Дева – непорочная! Триста, мое последнее слово.

Ахамар недовольно кряхтел и не соглашался. Тогда уязвленная Ильза решила взять дело в свои руки.

– Ведь я читать умею! – сообщила она. – На мечах сражаюсь. Суп варю, грибной.

Старец, видимо сраженный ее сообщением, шмыгнул крючковатым носом и раскошелился.

Господин Маммух был красив, важен и несметно богат. Сын опального визиря, Маммух в ранней юности бежал из родного Алнайшаха в далекий Аполидий – опозоренный, презираемый, без гроша за душой.

Корабли, медные копи, роскошные дворцы – всего этого он достиг сам благодаря изворотливому уму, редкому трудолюбию и полному отсутствию совести. Ему было чем гордиться, за что себя, драгоценного, любить. Он любил, и ни в чем себе не отказывал. И подарки себе делал регулярно, для настроения. Вот проснулся поутру и призадумался: чего бы сегодня захотеть. И захотел новую женщину.

Желание было не самым оригинальным, оно возникало не реже раза в месяц.

За годы благополучия у него скопилось около двух сотен наложниц, не считая тех, кого он подарил, перепродал, забил за неповиновение, выбросил за ненадобностью или взял в законные жены. Он путал их имена, мог не узнать при встрече, не знал точного числа, но продолжал пополнять коллекцию.

Новый экземпляр доставили к завтраку. Девушка-северянка, якобы принцесса. Ну, это маловероятно. Зачем бы принцессе шастать по Альтецию без присмотра? И стоят они уж никак не четыреста монет.

А, ладно! Что есть, то есть. В забытом всеми богами Альтеции на лучшее рассчитывать не приходится. И то спасибо, быстро привели. В прошлый раз до обеда пришлось дожидаться, пока расстараются, шайтаны сонные…

Маммух вальяжно потянулся и хлопнул в ладоши:

– Привести девку!

Не понравилась. Тощая. Стриженая. Одежда богатая, но сразу видно – ей в новинку. Принцесса! Отловили бродяжку на улице, отмыли, приодели.

Заразная не оказалась бы…

– Имя?! – недовольно рявкнул он.

Услышав командный голос, Ильза по школьной привычке, ставшей почти рефлексом, вытянулась во фрунт и громко отрапортовала: «Боец Оллесдоттер, ваше…» – Но, вспомнив правила игры, осеклась, скромненько опустила глазки, изобразила нечто, отдаленно напоминающее придворный реверанс, и проблеяла голоском, каким, по ее представлению, разговаривали самые кисейные из барышень: «Ильза я, господин».